Галина Ивановна пришла к нам десять лет назад. И взял я ее при обстоятельствах, за которые мне не стыдно, но и хвалиться там нечем. Ей было пятьдесят три, она только что похоронила мужа, он работал у меня водителем на одном из дальних маршрутов и умер за рулем на конечной.
Сердце. Она пришла в контору за бумагами, и я увидел, что человек не в себе. Спросил, где работает.
Нигде. Двадцать лет при муже, шила на дому. Пятьдесят три года без стажа, без специальности.
Я сказал Оле вечером: «Возьмём». Она сказала: «Возьмём». Десять лет она приходит по понедельникам, средам и пятницам.
У нее свои ключи. Она знает, где что лежит в этом доме лучше меня. Она знает, что я пью чай из одной кружки, и что если кружку переставить, я буду искать.
Она знает, в каком кармане какого пиджака у меня что. Вот на этом я и попался. Серый пиджак я надеваю раза четыре в год по кабинетам.
И в сентябре я сунул в его нагрудный карман бумагу прямо на выходе из диспансера, потому что больше было некуда. И забыл про нее в тот же час. В конце сентября Галина понесла этот пиджак в химчистку.
И в нагрудном кармане нашла сложенный вчетверо лист. Она развернула его, потому что бумагу перед химчисткой вынимают, и прочитала. Потом рассказывала, что стояла с этим листом в прихожей минут пятнадцать.
Заключение, стадия, рекомендация начать лечение. Она не медик, но она вдова человека, умершего в пятьдесят восемь. Такие бумаги читать научилась.
Она сложила его обратно вчетверо и положила в тот же карман. И почти месяц молчала. Почти месяц.
Она приходила три раза в неделю, готовила, гладила. Разговаривала со мной про погоду и про автобусы. Здоровалась с Олей и молчала.
Я потом спросил её, почему она сразу не сказала. Она ответила: «Николай Павлович, а что бы вы сделали, если бы я тогда пришла и сказала? Вы бы сказали: „Галина, не лезьте не в своё дело“. И я бы больше ничего не смогла». Она за десять лет изучила меня лучше, чем моя жена за тридцать четыре года. Потому что жену я не пускал.
А прислугу пускал везде, потому что прислуга не считается. Вот это тоже надо сказать вслух, раз уж я начал говорить все. Дальше она стала ждать.
Не сидеть сложа руки, а именно ждать. Она искала момент, когда я не смогу сказать: «Не лезьте не в своё дело». И до десятого октября этого момента не было, потому что я железный.
А десятого октября этот момент наступил. Она отперла дверь своим ключом раньше обычного, потому что была в поликлинике рядом и решила зайти сразу. Она думала, что дома никого.
И услышала из ванной звук. Я лежал на полу в ванной. Не упал, не разбился.
Просто вышел из душа, у меня закружилась голова. Я сел на пол и не смог встать сразу. И сидел так, наверное, минут двадцать, прислонившись к стене, и меня трясло.
Такое у меня уже было дважды, но всегда, когда я был один. Она открыла дверь. Я сказал: «Галина Ивановна, выйдите».
Она не вышла. Она принесла из комнаты плед, накрыла меня, села рядом на пол, на кафель, в шестьдесят три года и сказала: «Я никуда не пойду. Мы посидим».
И мы просидели там минут сорок. И вот тогда она задала мне единственный вопрос, который задала за всё это время: «Николай Павлович, вы им сказали?» Я сказал: «Нет. И не скажу. И вы не скажете». Она сказала: «Хорошо…»
