А потом в августе у нас был разговор, после которого мы толком и не разговаривали до самого аэропорта. В июле у меня на шее слева под челюстью появился желвак. Не болел.
Я его нащупал, когда брился и решил, что застудил. Через три недели он не прошел и появился второй. Не болел.
Я стал потеть по ночам, менял майку в три часа и думал, что это возраст. Потом за полтора месяца ушло девять килограммов, а я ел, как обычно. Я пошел к врачу в конце августа, один, никому не сказав.
Взял талон по интернету, как все, отсидел очередь. Дальше было быстро. УЗИ, потом биопсия, потом две недели ожидания, во время которых я работал как заведенный и ни разу не проснулся ночью, потому что я такой человек, пока нет бумаги, ничего нет.
12 сентября я сидел в кабинете в местном онкодиспансере, и врач, Шевченко Олег Васильевич, лет сорока пяти, сказал мне, что у меня лимфома. Он объяснил всё спокойно и без жалости, за что я ему благодарен до сих пор. Он сказал: «Стадия рабочая, тип хороший, отвечает на лечение. При вашем варианте в ремиссию выходят очень многие. Начинаем в течение двух недель. Шесть циклов, примерно полгода. Между циклами — восстановление, и вот тут будет тяжело». Он честно перечислил: слабость, тошнота, выпадение волос, снижение иммунитета, инфекции. И добавил: «Главное — вам будет нужен человек рядом постоянно, потому что после третьего цикла вы не сможете сами выходить из ванной». Я слушал и кивал. И на фразе «вам будет нужен человек рядом постоянно» перестал слышать всё остальное.
Я вышел из диспансера, сел в машину и просидел час на парковке. И принял решение, о котором до вечера 29 октября не знала ни одна живая душа. Я не буду лечиться.
Я написал отказ. Не сразу. Я пришел через четыре дня и написал по всей форме.
И мне еще раз все объяснили. И Шевченко очень нехорошо на меня посмотрел и сказал: «Николай Павлович, вы взрослый человек. Я не имею права вас заставлять. Но я хочу, чтобы вы знали: вы отказываетесь не от мучений. Вы отказываетесь от жизни. У вас очень хорошие шансы».
Я сказал: «Я подумаю». И ушёл. Теперь я скажу, почему я отказался. И это самое стыдное место во всем моем рассказе.
Я отказался не потому, что боялся боли. Я не отказался бы от операции. Я бы лег под нож завтра.
Я не отказался бы, если бы это были три дня в больнице, а потом я снова мог бы справляться сам. Я отказался ровно из-за одной фразы. Полгода.
Полгода я буду лежать, и меня будет кто-то поднимать, кормить, водить в ванную, менять мне белье, возить по врачам, отпрашиваться с работы из-за меня, не спать из-за меня и смотреть на меня. Тем самым взглядом. Который я поймал в одиннадцать лет в коридоре с бидоном.
Я представил Олю, которая полгода поднимает меня с пола. Максима, который бросает контракт и возвращается. Как в парке говорят: «Слышали, Бондаренко-то совсем…»
И решил, что лучше не буду. Доработаю, сколько дадут, а потом лягу, и всё кончится быстро. Я даже прикинул сроки.
Успею передать дела Ромке, успею закрыть кредит на два автобуса, успею проводить сына на север, пока я на ногах. Я все продумал. Я продумал собственную смерть так же, как продумываю график выпуска.
Аккуратно, по пунктам, чтобы никого не побеспокоить. Мне шестьдесят один год, у меня жена, сын, брат, восемьдесят шесть человек в штате и хорошие шансы на ремиссию. И я сел и составил расписание, как умереть, никого не затруднив.
Вот кто я такой…
