Я развернулся и поехал обратно в парк. Вот так.
Тридцать человек сидели в моем доме с середины дня, приехали из деревень, отпросились со смен, а я развернул машину и уехал в противоположную сторону. Я въехал в ремзону, поставил машину над ямой, выключил фары и сидел в темноте.
Пахло соляркой и холодным металлом. За стенкой в дежурке работал телевизор у сторожа. Я просидел там два часа сорок минут, и вот о чем я думал.
Сначала я думал о том, как все это исправить. Честное слово, первые сорок минут я как идиот составлял план. Завтра всем позвонить, сказать, что произошло недоразумение, что диагноз сняли, что это была ошибка лаборатории.
Я даже начал прикидывать, к кому обратиться, чтобы выдали бумагу. Мне шестьдесят один год. Потом я перестал строить планы и просто сидел.
И вот во втором часу этого сидения ко мне пришло то, от чего я до сих пор просыпаюсь иногда в четыре утра. Я вспомнил ту деревню. Не сегодняшнюю Раису Григорьевну в сапогах, а девяносто восьмой год и Марию Фёдоровну Романенко, которую нашли на обочине в трех километрах от поворота, потому что автобус в тот день не пошел.
Я тогда сделал все, что мог. С девяносто восьмого я держу этот убыточный маршрут, чтобы больше никто не шёл пешком. И вдруг в тёмной ремзоне до меня дошло, что я делаю ровно то же самое, что делала она.
Иду пешком. Восемнадцать километров, потому что не могу попросить, чтобы за мной заехали. И меня точно так же найдут на обочине, и все будут говорить: «Ну а что ж он не сказал?» И я, тридцать лет спасавший чужих старух от этой дороги, шел по ней сам, добровольно, с гордо поднятой головой и называл это характером.
Я сидел в темноте и первый раз за пятьдесят лет посмотрел на свою главную гордость снаружи. Никогда ни у кого ничего не взял. А что это значит на деле? Это значит, что дядя Костя, который два года возил нам дрова, получил от шестнадцатилетнего пацана деньги в морду и три года со мной не разговаривал.
Это значит, что моя жена тридцать четыре года держит в шкафу сберкнижку, которую я не взял, и что эта книжка для нее не деньги, а расписка в том, что она мне не нужна. Это значит, что мой сын четыре года подряд приезжал чинить мне крышу, а я вызывал человека, которого не вызывал, и что он в конце концов спросил меня прямо, хочу ли я от него хоть чего-нибудь. И я ответил, что у меня все есть.
И он уехал на четыре тысячи километров, потому что понял, в жизни отца для него места нет. Не потому что отец его не любит, а потому что отец не оставил ни одной щели, куда можно было бы просунуть руку. Я думал, что беру мало, потому что сильный, а не мог брать, потому что боялся того взгляда сверху, и чтобы его не поймать, сам залез наверх и просидел там пятьдесят лет один.
Брать тоже надо уметь…
