Второй раз я попробовал в августе, тоньше. Предложил ей перейти на полставки с сохранением оплаты, чтобы работать меньше.
Она сказала: «Мне 64, а не 90. Вы меня в кресло сажаете». И тут я понял, что делаю с ней то же, что всю жизнь делал с братом.
Жалею вместо того, чтобы пустить к себе. Тогда я сделал единственное, что оказалось правильным, и додумался до этого не сам, а Оля подсказала. Я пришел к Галине Ивановне и попросил у нее помощи.
По-настоящему. Я сказал: «У меня в парке некому вести бытовку и столовую на 60 человек, там бардак, и я никому не доверяю. Возьмётесь?»
Она подумала два дня и взялась. Она теперь заведует у меня хозяйством в парке, у нее двое в подчинении. И она за два месяца навела там такой порядок, какого не было 30 лет.
Зарплата у нее вдвое больше прежней, и она ее зарабатывает, а не получает, и это принципиально разные вещи. И когда я это наконец понял, я понял и то, как надо было обходиться с Пашкой, и с Олей, и с сыном, всю жизнь. Пашке я деньги не вернул.
Я вернуть хотел. Я даже конверт приготовил, и Оля у меня его отобрала и сказала: «Ты что, опять?» И я не вернул.
Это, наверное, самое трудное, что я сделал за весь год. А банка с медом стоит у меня в кабинете на полке. Пустая.
Я его съел. Весь. До последней ложки.
И не выбросил банку. И когда меня спрашивают, я говорю, что для скрепок. Скрепок в ней нет.
Отдавать легко. Отдавая, ты остаешься сверху. Любовь начинается там, где ты позволяешь человеку что-то для тебя сделать и разрешаешь ему увидеть тебя слабым.
Брать тоже надо уметь. Я научился в 61 год. Лежа.
И жалею только об одном. Что тот сосед с третьего этажа до этого не дожил. И так и не узнал, что мальчишка, швырнувший ему деньги в подъезде, в конце концов все понял.
