Дочери бабушки мужа не пустили Ирину к нотариусу, но прийти туда ей заранее велела сама бабушка

Он повернул к нам жёлтый конверт. Под сургучом стояли две подписи: угловатая, крупная, армейская — «Лисовский АФ», и округлая, старательно выведенная — «Лисовская ЕД».

Дядя Лёша и тётя Лена. Четыре чашки. Кепка, которую он стал снимать. Чайник, который не свистел. Теперь всё сходилось: двое пожилых соседей с пятого этажа полтора года берегли эту тайну, потому что так велела бабушка.

Светлана повернулась к Оксане. Сёстры, умевшие даже фыркать одновременно, вцепились друг в друга.

— Ты виновата! — зашипела Светлана. — Тебе хотелось, чтобы Иринка горшки выносила, дешевле обходилась! Ты придумала! И своего нотариуса привела ты, маму напугала!

— А под матрасом кто шарил, пока мать ещё не остыла? Я? — взвизгнула Оксана. — Ты два года к ней не показывалась, туристка!

— Дамы, — тихо произнёс Ткач.

Обе замолчали.

— Здесь нотариальная контора, не рынок. Ирина Алексеевна, скажите: календари уцелели? Нам предстоит передать их наследницам.

Я посмотрела на Оксану Павловну.

— Уцелели, Владимир Олегович. Оксана Павловна выставила их на лестницу, в мусорном мешке, вместе с моими тапочками. Я забрала.

Он долго смотрел на Оксану.

— Выходит, Оксана Павловна, своё наследство вы уже получили однажды. И выбросили.

Она опустилась обратно на стул, словно из неё вынули стержень.

В жёлтом конверте нашёлся ещё один, маленький, почтовый. Владимир Олегович вынул его и протянул мне.

— Это личное письмо, к завещанию оно не относится. Нина Григорьевна просила передать его вам в руки. И прочитать вы должны здесь, при дочерях.

На конверте было написано: «Ирише. Открыть у нотариуса». Пальцы у меня дрожали. Внутри оказался тетрадный лист в клетку, всего четыре строки.

«Ириша, я ведь велела тебе не плакать. Подними теперь взгляд на Ксюшу. Посмотрела? Ну что, хорошо я сыграла?»

Я подняла глаза. Оксанина визитка риэлтора всё ещё торчала из сжатого кулака. По багровым щекам расползлась тушь.

Я рассмеялась. Остановиться не получалось; слёзы текли по лицу, и я не понимала, чего в них больше.

Девять лет бабушка лежала напротив календаря с котятами и готовила свой главный спектакль. Сыграла его, уже уйдя со сцены. А в первом ряду сидели две женщины в норковых шубах.

— Ксюш, она смеётся… Над нами смеётся, — прошептала Светлана.

— Это ваша мама смеётся, Светлана Павловна. Я выполняю её последнее поручение.

Владимир Олегович дождался, пока я успокоюсь.

— Ирина Алексеевна, заявление о принятии наследства напишем сегодня. Оксана Павловна, ключи от нового замка оставьте здесь. Иначе обсуждать замок вам придётся уже с участковым, не со мной.

Оксана вынула из сумки связку и швырнула на стол. Ключи скользнули по полированной поверхности и остановились возле моей руки.

Светлана настигла меня в коридоре, под теми же часами. Теперь она была мягкой, как пластилин на батарее.

— Ирочка, мы же родня. Может, хоть дачу отдашь? Вите на машину совсем немного не хватает.

Я вернула ей её собственные слова.

— Я вам никто, Светлана Павловна. Кончилась моя родня.

Тем же вечером я поднялась на пятый этаж. Дядя Лёша открыл, взглянул на моё лицо и всё понял. Взял с вешалки кепку, надел её и снова снял.

— Виноват, Ирина Алексеевна. Было приказано молчать до нотариуса. А кепку я снимал потому, что Нина Григорьевна сказала: «Лёша, перед хозяйкой квартиры шапку снимают». Вот полтора года и снимал.

— Заходи, нечего на пороге стоять! У меня чайник! — крикнула из-за его спины тётя Лена.

На этот раз чайник действительно свистел.

Бабушку мы похоронили рядом с Николаем, как она просила. Теперь на северном кладбище два камня. На её памятнике я попросила оставить только два слова: «Сальдо сошлось».

Весной Оксана пошла в суд. Проиграла на первом же заседании; судья долго рассматривала календари с котятами.

В сентябре позвонила Светлана: нельзя ли взять хотя бы яблок с маминой дачи. Я набрала для неё ведро. Яблоки — пожалуйста. Дачу — нет.

23 октября, в бабушкин день рождения, я купила «Прагу». Мы съели торт на моей кухне, втроём — с дядей Лёшей и тётей Леной. Бабушке сладкое было нельзя, а нам можно.

Напротив пустой кровати на стене висит новый календарь. Кружков на нём нет. Красный карандаш лежит рядом — на всякий случай.