Эмилия смотрела на неё и вдруг перестала видеть только опасного зверя. Перед ней было живое существо, запертое в мире, который слишком мал для его силы, его памяти и его природы.
Девочка не знала всей истории Серафины. Она не могла знать, что львица потеряла, что помнила и о чём тосковала, когда посетители расходились. Но ей и не нужно было знать подробностей. Что-то в этом взгляде говорило яснее любых рассказов.
Серафина была отрезана от настоящего леса, от простора, от той жизни, для которой была создана. И всё же в ней не было слепой ненависти к людям. Она словно увидела в маленькой девочке не очередное лицо среди сотен, а такое же уязвимое создание.
Эмилия почувствовала, как страх в её груди меняется. Он не исчез полностью; рядом с такой силой невозможно было совсем забыть о собственной хрупкости. Но поверх страха поднялось другое чувство — сочувствие, тихое и серьёзное, слишком взрослое для её возраста.
Девочке захотелось не убежать, а остаться. Ей захотелось смотреть на львицу столько, сколько Серафина будет смотреть на неё, потому что отвести взгляд казалось почти предательством. Она не протянула руку, не произнесла ни слова, но внутри неё что-то открылось: понимание того, что красота живого существа может быть связана с болью, а величие — с одиночеством…
