— Помнишь, я говорила: врачи не врут. Всё. Больше никаких горьких капелек.
И тогда от двери раздался звук, не крик. Хуже — как будто из человека вышел воздух весь разом.
Виктор стоял в дверном проёме. Он приехал раньше обычного. Шульга вызвал его сам, рассчитав время, потому что отец должен видеть, иначе не поверит до конца жизни. В руке у Виктора был пакет. Из пакета торчал рулон. Обои белые, с единорогами. Он вёз показать Оле, какая будет комната.
Он смотрел на пипетку на одеяле, на мокрую дорожку, на Наталью, которой оперативник уже разворачивал руки за спину.
— Витюша, — сказала она. — Витюша, это ошибка. Скажи им, скажи им, кто я, Витюша. Я же люблю тебя. Я же нам семью.
— Семью, — повторил Виктор.
Рулон обоев выскользнул из пакета и стукнулся об пол. Виктор не наклонился. Он стоял и смотрел на Наталью, и его лицо старело на глазах. Не метафорически: обвисло, ушло куда-то внутрь, и в тёмных волосах над виском, где ещё утром ничего не было, к вечеру того же дня медсёстры заметят седую прядь шириной с палец.
— Ей семь лет, — сказал он. — Семь лет, Наталья.
— Она не давала нам жить, — сказала Наталья. — Ты каждый вечер: «Оля, Оля». Ты в спальне держишь фотографию своей…
Наталья дёрнулась в руках оперативника. Хвост растрепался.
— Я два года разгребала чужую жизнь. Я хотела своё. Своё, понимаешь?
— Уведите, — сказал Шульга.
Её вели по коридору, и она говорила, говорила, говорила про любовь, про жертву, про то, что её подставили, и голос её удалялся. Цок-цок, скрип на повороте. Цок-цок, тише, тише.
Потом хлопнула дверь лифта, и стало слышно, как в конце коридора работает телевизор. Мультики. Кто-то из детей смотрел мультики, и оттуда доносился игрушечный смех.
Виктор опустился на пол, прямо у двери, спиной по косяку, вниз, как оседает мешок. Обои с единорогами лежали рядом…
