Он думал о Кравченко. Имя ничего ему не говорило. Местный глава, сказала Галина Степановна. Хотел снести дом матери. Остап встречал таких десятками: вчерашние уличные хищники, натянувшие костюмы, научившиеся говорить с трибун и улыбаться в камеры. Они верили, что сменили кожу и стали хозяевами жизни.
На деле менялась только ткань пиджака. Повадки оставались прежними.
Под утро они остановились у дорожной заправки. Небо серело, над полями поднимался холодный дымок. Остап вышел, размял плечи, достал сигарету. Он давно не курил, но сейчас пальцы сами нашли пачку в бардачке. Дым обжёг горло, вернул тело в реальность.
Назар стоял рядом, не задавая вопросов.
— Свяжись с нашими, — сказал Остап. — Нужна вся картина по родному городку. Кто там за что отвечает, кто кого держит, кому платит, кто боится, кто продаётся.
— Сделаю.
— И найди Профессора. Пусть поднимет всё по Кравченко. Должность, связи, деньги, земля, семья, долги. Мне нужна каждая нитка.
Назар кивнул и отошёл с телефоном. Остап докурил, бросил окурок в урну и посмотрел на просыпающееся небо.
Мама.
Марии Антоновне было семьдесят четыре. Бывшая учительница, вдова, пенсионерка. Она прожила жизнь прямо, как умела: школа, тетради, родительские собрания, старый дом, цветы во дворе, фотографии мужа на стене. Она всегда стыдилась того, во что превратился её сын. Не понимала, как мальчик, которому она читала сказки, мог стать человеком, о котором говорили шёпотом.
Когда она узнала правду, то не кричала. Только замолчала. Два года не брала трубку, не отвечала на письма, возвращала переводы. Потом всё-таки позвала его. Простила не потому, что поняла, а потому что была матерью.
Остап присылал ей деньги. Она не тратила. Складывала на старый счёт и говорила при встрече:
— Мне твоих средств не надо, Остапчик. Мне надо, чтобы ты живой был.
Он был жив. А она лежала в больнице со сломанными костями, потому что какой-то человек из администрации решил построить торговый центр.
Остап сжал кулаки, но тут же разжал. Сила не должна идти раньше мысли. Сначала сведения. Потом план. Потом действие. Те, кто поднял руку на его мать, никуда не денутся.
К вечеру они въехали в родной городок. Невысокие дома, пыльные тротуары, старые тополя, облезлые заборы — всё было знакомым и одновременно чужим. Здесь он бегал мальчишкой, здесь впервые украл, здесь впервые узнал, что такое страх и уважение. Здесь осталась единственная женщина, которая любила его не за имя, не за деньги, не за власть, не из осторожности. Просто потому, что он был её сыном.
Больница стояла на окраине. Трёхэтажное здание с облупленной краской, ржавыми перилами и тяжёлым запахом хлорки встретило его тусклым светом коридоров. Назар остался у машины — смотреть, слушать, ждать.
В регистратуре полная усталая женщина подняла глаза от журнала.
— К кому?
— К Марии Антоновне Левченко.
Она провела пальцем по списку.
— Реанимация. Посещения запрещены.
— Мне можно.
— Я сказала, запрещены.
Остап посмотрел на неё. Не зло, не громко — просто посмотрел так, что женщина медленно опустила глаза.
— Третий этаж, направо, — произнесла она почти шёпотом.
Он поднялся по лестнице. На площадке пахло лекарствами, мокрой тряпкой и старым страхом. Такой запах он знал по больничным палатам исправительных учреждений, по коридорам, где люди ждут приговора не от судьи, а от собственного тела.
Дверь реанимации была закрыта. На ней висела табличка, запрещавшая вход посторонним. Остап толкнул дверь.
В палате стояли несколько коек. Мерцали приборы, тихо пищали аппараты, по трубкам бежала прозрачная жизнь. На одной кровати лежала маленькая женщина под белой простынёй. Лицо её было в синяках, один глаз заплыл, рука забинтована, от виска уходила повязка.
Мать.
Остап сел рядом. Долго смотрел, не моргая. Перед ним лежала не просто старуха, не потерпевшая, не запись в протоколе. Это была женщина, которая носила его под сердцем, ночами сидела у его кровати, ждала из тюрьмы каждый раз, сколько бы ни длился срок.
Он осторожно взял её за руку. Кожа была холодной и тонкой, как бумага.
— Мама, — сказал он едва слышно. — Я приехал. Я здесь.
Она не ответила. Не могла. Но Остап всё равно держал её руку и чувствовал, как где-то внутри поднимается старое, тёмное, тщательно запертое. Не горячая вспышка, а холод, от которого становятся точными движения и ясными мысли.
Ярость…
