Андрея Коваленко взяли на следующий день. Ему было сорок два, и вся его жизнь состояла из бумаг, подписей и аккуратного трусливого служения тем, кто сильнее. Он начинал мелким клерком, научился улыбаться начальству, молчать при неудобных разговорах и вовремя подставлять печать туда, где от неё зависели чужие дома. Так дорос до заместителя по земельным вопросам.
Именно он ходил к Марии Антоновне. Сначала вежливо. Потом настойчиво. Потом почти открыто угрожая. Если собственники сопротивлялись, в их домах начинались проблемы: проверки, отключения, странные предписания, визиты чужих людей. Коваленко редко пачкал руки сам. Он просто открывал дверь тем, кто пачкал.
Его вытащили из машины утром, на светофоре. Назар подошёл к водительской двери, открыл её, будто имел на это полное право. Коваленко даже крикнуть не успел.
В старом доме он повёл себя хуже всех. Плакал, заикался, повторял, что выполнял распоряжения, что ничего не решал, что у него семья, должность, кредиты, больная мать — всё сразу, в беспорядке. Остап слушал молча.
— Ты трижды приходил к Марии Антоновне, — сказал он наконец.
— Я предлагал условия. Нормальные условия. Она могла получить хорошие деньги.
— А когда отказалась, ты позвонил Каденко.
— Кравченко сказал надавить. Я передал. Я не думал, что они…
— Ты знал, кто такие люди Каденко.
Коваленко замолчал. Слёзы на его лице выглядели не раскаянием, а страхом за себя.
— Что вам нужно?
— Документы по «Меридиану». Все. Земля, разрешения, схемы выкупа, подписи, владельцы, выплаты, жалобы, служебные записки.
— Они в администрации. Там охрана.
— У тебя доступ.
— Меня поймают.
— Не поймают, если сделаешь умно. Ночью придёшь, скажешь, что забыл срочные бумаги. Заберёшь папки и вынесешь. Тебя пропустят.
— А если нет?
Остап посмотрел на него без злости.
— Тогда мы вернёмся к этому разговору. Но уже без вариантов.
Коваленко сглотнул.
— И что потом?
— Потом пишешь заявление об увольнении. И признание: как действовал по приказу Кравченко, как передал Каденко распоряжение давить на мою мать.
— Это конец.
— Конец начался в ту ночь, когда ты решил, что пожилую женщину можно сломать чужими руками.
Выбора у него не было. Ночью он вошёл в здание администрации, улыбнулся охраннику, поднялся в свой кабинет и вынес три коробки бумаг. Утром заявление лежало на столе секретаря, а сам Коваленко уже ехал к дальним родственникам, мечтая раствориться в чужом городе.
Пятый был готов…
