Савицкий понял опасность раньше остальных. Эдуард Маратович был не бойцом и не чиновником, а рынком в человеческом обличье: улыбка, расчёт, осторожность, умение быть полезным любому хозяину. Он пережил смену властей, уличные войны, переделы, проверки и чужие аресты. Опасность он чуял кожей.
Когда Бугаенко исчез, Вовк сбежал, а Кравец написал рапорт, Савицкий позвонил Кравченко.
— Владлен Борисович, мне не нравится то, что происходит.
— Тебе всё всегда не нравится, когда пахнет риском.
— Рынок тем и живёт, что нюхает ветер. Люди говорят: приехал кто-то серьёзный. Не просто чужие. Сверху по нашим понятиям дали команду не вмешиваться в дела вашего городка.
— Откуда у тебя такое?
— От тех, кто обычно молчит. Если местным сказали не лезть, значит, работает кто-то с весом. И этот вес не на нашей стороне.
— Ты паникуешь.
— Я выживаю.
Савицкий положил трубку и долго смотрел из окна кабинета на рыночную площадь. Он решил уехать. Сразу, пока не поздно.
Но поздно уже было.
Вечером его взяли у собственного дома. Коттедж, высокий забор, один охранник — бывший полицейский, больше для вида, чем для настоящей защиты. Назар снял охранника тихо, не причинив лишнего вреда, просто уложил на траву до пробуждения. Савицкий вышел из машины, увидел лежащее тело и всё понял. Развернулся, но за спиной стоял Юра.
— Не спеши, Эдуард Маратович. Разговор короткий будет.
В старом доме Савицкий сидел ровнее других. Он не пытался геройствовать, потому что не считал геройство выгодным.
— Чего вы хотите? — спросил он сразу.
— Информацию, — сказал Остап. — И деньги на лечение моей матери.
— Какую информацию?
— Всё по Кравченко. Счета, схемы, фирмы, конверты. Кто платит, кому платит, как выводит.
Савицкий поморщился.
— Это не за один разговор.
— Значит, разговор будет длинным.
— А деньги?
— Крупная компенсация. Сегодня.
— Сумма серьёзная.
— Жизнь дороже.
Савицкий понял: торговаться можно только в пределах, которые ему оставили. А оставили мало.
— Я дам.
— Это не всё. Ты продаёшь рынок и уезжаешь. Навсегда.
— Рынок — моя жизнь. Тридцать лет.
— Тридцать лет ты помогал Кравченко отмывать грязь. Тридцать лет смотрел, как ломают тех, кто слабее. Дом моей матери — часть этой системы. Ты в ней не случайный прохожий.
Савицкий опустил глаза. Он был умён. Понимал, когда слово «нет» перестаёт существовать.
— Хорошо. Я расскажу.
Он говорил до утра. Профессор записывал, уточнял, возвращался к датам, сверял суммы. К рассвету на столе лежала схема: откаты с контрактов, фиктивные фирмы, деньги через рынок, счета на подставных людей, доли Кравченко, Гордиенко, Коваленко, Гнатюка и Каденко.
— За мою мать сколько заплатили? — спросил Остап.
Савицкий не сразу ответил.
— Тридцать тысяч. По пятнадцать исполнителям. Остальное ушло Каденко.
Остап посмотрел на записи. Лицо его не изменилось.
— Стандартная такса?
— Да.
— За старую женщину. Стандартная.
Савицкий уехал через два дня. Рынок продал быстро и дёшево — покупатель нашёлся из людей Гончара. Компенсацию перевёл туда, куда указал Профессор. На прощание он попытался предупредить:
— Кравченко опасен. У него связи не только здесь.
— Знаю, — ответил Остап. — Поэтому он пока ещё сидит в своём кабинете.
После Савицкого трещина в их стене стала видна уже всем…
