Городок загудел. Не громко, не открыто — здесь давно привыкли говорить о сильных вполголоса. Но слухи просачивались сквозь закрытые двери, проходили через рынки, очереди, лавочки у подъездов. Двое людей Каденко исчезли за одну неделю. Один нашёлся на трассе с позорной надписью на лбу. Второй пропал совсем. И всё чаще в этих шёпотах звучало имя пожилой учительницы, чей дом стоял на старой центральной улице.
Каденко нервничал. Он звонил Кравченко несколько раз в день.
— Мои люди бегут, Владлен Борисович. Бугаенко пропал, Вовк пропал. Это не случайность.
— Успокойся, — отвечал Кравченко. — Может, испугались. Может, запили.
— Бугай не из тех, кто бежит.
— Тогда найдём, кто их взял.
— В нашем городе кто мог?
— Я здесь глава. Гнатюк — начальник полиции. У нас суды, администрация, люди. Не паникуй.
Каденко хотел поверить, но не мог. Страх уже вошёл в него тонкой иглой.
Следующим был Игорь Кравец, следователь из местного отделения. Тридцать восемь лет, жена, двое детей, обычная служебная квартира, машина в кредит, привычка брать понемногу и не задавать лишних вопросов. Он не считал себя злодеем. Просто жил, как жили многие вокруг: начальник сказал — оформил, дело неудобное — закрыл, потерпевший слабый — потерпит.
Именно его подпись превратила нападение на Марию Антоновну в бытовое падение.
— Семья не при делах, — сказал Остап, когда Профессор доложил данные. — Не трогаем. Только он.
Кравца взяли вечером. Он ехал домой по привычному маршруту, думал о покупке продуктов и о том, что начальник опять орал из-за рапорта. На пустой улице его машину подрезали. Он выскочил ругаться — и через несколько секунд уже сидел в другой машине с мешком на голове.
В старом доме он дрожал больше, чем оба боевика. Может, потому что лучше понимал: не всякую власть можно предъявить в темноте.
— Знаешь, кто я? — спросил Остап.
— Нет.
— Остап Седой.
Кравец побелел. В его глазах промелькнуло узнавание.
— Я ничего не делал. Я просто следователь.
— Ты закрыл дело о нападении на мою мать.
— Какое дело? У меня дел…
— Мария Антоновна Левченко. Дом номер восемь. Ночь. Избиение. В протоколе ты написал: упала.
Кравец вспомнил. Это было видно по лицу. Он опустил взгляд.
— Мне приказали.
— Кто?
— Гнатюк. Начальник. Сказал не копать. Сказал, там люди Кравченко, а мне семья кормить.
— И ты сделал.
— А что я мог? Пойти против начальника? Меня бы выкинули.
— Ты мог написать правду.
Кравец горько усмехнулся.
— Правда в нашей системе долго не живёт.
— Значит, мы поможем ей выжить.
Остап встал и прошёлся по комнате.
— У тебя два пути. Первый: утром приходишь на работу, переписываешь протокол. Нападение, повреждения, связь с давлением по земле. Фамилии исполнителей. Потом пишешь рапорт о приказах Гнатюка — не только по этому делу, по всем, где он заставлял закрывать глаза.
— Меня уничтожат.
— Возможно, карьеру. Не жизнь.
— А второй путь?
Остап посмотрел на него так, что Кравец больше не спросил бы, если бы мог вернуть слово обратно.
— Второй тебе не нужен.
Следователь сидел, уставившись в пол. На лбу выступил пот.
— Если я сделаю это, Кравченко и Гнатюк меня достанут.
— Скоро они будут заняты собой.
— Вы уверены?
— Да.
Долгое молчание. Потом Кравец кивнул.
— Я перепишу. И рапорт напишу.
— Завтра утром.
— Завтра.
Его отпустили без следов. Утром Кравец пришёл в отделение, заперся в кабинете и сделал то, что обещал. Новый протокол лёг в дело. Рапорт на Гнатюка ушёл выше. К обеду всё отделение шепталось, а сам Кравец написал заявление об увольнении и увёз семью подальше от нарастающего пожара.
Три человека из девяти перестали держать стену…
