Жизнь без прикрасПоднявшись со своего места, Степан Константинович подошёл к окну. Фикус остался там, где стоял всегда. Его отмыли, керамзит сверху заменили, а убирать из кабинета Степан Константинович так и не стал.
— Александр, послушай меня. Развешу уши по всем углам — получу триста человек, которые знают, что каждое слово слушают. Месяц пройдёт — никто уже не станет со мной спорить. Через полгода уже друг другу правды не скажут. Пройдёт год — и только я один не буду знать, что у меня в компании делается. Всё важное станут обсуждать на лестнице да на парковке. — Он повернулся от окна. — Меня обокрал один человек, которому я доверял. Заплатили мы за это дорого. Но если теперь я всем остальным перестану верить, вот тогда он окончательно победит.
Александр Дмитриевич пожевал губами.
— Идеалист ты, Стёпа.
— Никакой не идеалист. Замки я сменил, журнал у меня есть. Только запирать надо двери, не людей. И тебя на проверки приглашать буду.
В воскресенье позвонила Елена.
— Пап, что у тебя на работе случилось — вот о чём Варвара спрашивает. Услышала, как мы с Тёмой разговаривали. Как ей объяснить?
Степан Константинович подумал.
— Правду. Но такую, чтобы ребёнку понятно было.
— Например?
— Дедушкин друг поступил нечестно. Дедушке пришлось всё исправлять. Теперь всё хорошо.
— А спросит, зачем друг это сделал?
— Скажи, что давно обиделся и никому не рассказал. Надо, чтобы она знала: так нельзя.
Елена немного помолчала.
— Ты-то сам как, пап?
— Нормально.
— Пап…
— Лен, я с ним двадцать восемь лет проработал. Мне нужно ещё немного времени.
С Владиславом Олеговичем он встретился после этого лишь однажды, случайно, в конце ноября. Тот приехал забрать из кабинета личные вещи — всё было оформлено по описи. В машину отправились две коробки, снятая со стены картина и старый чертёжный кульман, который Владислав зачем-то берег столько лет.
У ворот они остановились примерно в трёх метрах друг от друга. Первый мокрый снег исчезал, едва касаясь асфальта.
— Ну? — сказал Владислав Олегович.
— Ну.
— Ты заранее знал, что я про «Промстройсервис» скажу?
— Нет. Надеялся, что не скажешь.
Владислав кивнул. За эти месяцы куртка стала висеть на похудевшем Владиславе.
— Стёпа, а приди я к тебе тогда, в 2014 году, да скажи прямо: мне обидно… Ты бы как?
Вопрос был честный, и Степан Константинович не стал торопиться с ответом.
— Не знаю. Может, отмахнулся бы. Может, неделю ругались бы, а потом разобрались. — Он поднял воротник. — Но сейчас мы бы тут с тобой не стояли.
— Да. Не стояли бы.
Степан Константинович помолчал.
— Нет, Владик. Всё-таки стояли бы.
Владислав поднял голову.
— Я все эти месяцы пытался понять, когда тебя проглядел, — продолжил Степан Константинович. — В каком году. Искал тот день, после которого ты стал другим. — На плечах Степана Константиновича снег уже не таял. — Только нет такого дня. Подлость не возникает из ничего. Человек либо носит её в себе, либо не носит. Может годами тихо лежать, пока подходящая почва не найдётся.
— Складно говоришь.
— Не в складности дело. Пойми: даже будь у нас всё поровну, даже сиди ты в моём кресле, сделал бы то же самое. Нашёлся бы другой повод обидеться, другие слова, чтобы себя оправдать. А кончилось бы тем же.
Владислав Олегович смотрел на него долго и внимательно — пожалуй, так он не смотрел уже лет двадцать.
— Может и так.
Он сел в машину. Степан Константинович ещё минуту постоял под снегом, потом вернулся в здание.
Декабрьский праздник придумала Анна. Устроили его в пятницу, и Елена привезла Варвару в новом платье, с бантом величиной с её голову. На третьем этаже, в коридоре, девочку встретили аплодисментами. Сначала она испугалась и спряталась за мамину ногу. Потом сообразила, что хлопают ей, выступила вперёд и присела в книксене, которому научилась в саду.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.