Остап не стал требовать ответа. Завёл двигатель и вернулся на трассу. Соломия сидела рядом, завернувшись в одеяло, и молчала. Через некоторое время она с усилием подняла руку и положила ладонь ему на предплечье. Не сжала, не погладила — просто оставила там.
Остап накрыл её руку своей.
В шестую ночь он почти не спал. Соломия впервые за всё время уснула по-настоящему. Дышала ртом, тихо посвистывая, как простуженный человек. Под глазами лежали синеватые тени, губы высохли и обветрились. Внешне в ней почти не осталось ничего потустороннего — только измотанная женщина в чужом одеяле на пассажирском сиденье.
Остап смотрел на неё и думал не о Собирателе. После двадцати лет одиночества он перестал верить, что присутствие другого человека может быть лучше тишины. К пустоте привыкают, как к хромоте: меняют походку, перестают замечать боль и однажды уже не помнят, каково это — идти ровно.
За шесть дней он вспомнил. Не только радость чужого присутствия, но и ответственность за него: следить, не замёрз ли человек, оставить ему горячий кофе, не дёргать машину на повороте, когда он спит. Раньше подобные заботы казались Остапу цепями, из-за которых он и сбежал в дорогу. Теперь они вдруг оказались тем, что удерживает самого человека от внутреннего распада.
Предстоящий конец пугал сильнее чёрной машины. Завтра Соломия могла исчезнуть, погибнуть или вернуться к тому, чем была. Правая сторона снова опустеет, а он останется один среди привычного гула двигателя. Эта перспектива казалась хуже пустых грузовиков из сна.
Под утро Остап провалился в короткую, минут на двадцать, дрёму. Его разбудило движение рядом. Соломия открыла глаза, увидела его и на мгновение озарилась чистой, беззащитной радостью. Потом вспомнила, что начался седьмой день, и лицо снова стало серьёзным.
— С пробуждением, — тихо сказал Остап.
— В этом пробуждении мало доброго, — ответила она.
Они выехали рано. Соломия сидела, обхватив себя руками, будто мёрзла. Остап включил печку сильнее, хотя в кабине и так было тепло.
Трасса выглядела неправильно. С каждым часом машин становилось меньше. К полудню обычно оживлённый участок почти опустел; изредка навстречу проходил одинокий легковой автомобиль, и снова наступала тишина.
Исчезли даже обычные признаки дорожной жизни: не попадались ремонтные бригады, никто не стоял с открытым капотом, не тянулся дым от дальних стоянок. Приёмник ловил только ровное шипение. Остап всё чаще поглядывал в зеркала, ожидая увидеть чёрный кузов, но позади лежал пустой асфальт. От этого становилось не легче, а тревожнее: преследователь больше не нуждался в погоне.
— Это он, — сказала Соломия. — Расчищает дорогу.
— Зачем?
— Ему не нужны свидетели.
Около двух она попросила остановиться. Вокруг был пустой перегон: поле с одной стороны, редкий лес с другой, ни дома, ни заправки. Остап съехал на обочину и выключил мотор.
Соломия повернулась к нему. В её взгляде появилась та ясность, которая бывает после принятого решения.
— Я должна рассказать всё до конца.
— Рассказывай.
Шкатулка возникла в её руках так же бесшумно, как раньше. Соломия поставила тёмную деревянную коробку между ними.
— Так устроена моя работа. Мне назначают одинокого путника — того, чьё отсутствие заметят не сразу и кому почти некуда возвращаться. Обычно это водитель дальнего маршрута. Я занимаю соседнее кресло на семь суток и постепенно становлюсь для него необходимой. Чем крепче человек держится за меня сердцем, тем проще шкатулке поглотить всё, чем он является.
Она говорила ровно, но пальцы мелко дрожали.
— Тело продолжает жить. Внутри остаётся пустота. А в коробке появляется золото — плата за человеческую суть. Я передаю его Собирателю. Так закрывается часть моего долга.
Соломия провела пальцем по крышке, но не открыла её. В этом движении не было прежней властности. Теперь она касалась шкатулки с отвращением и страхом, словно перед ней была вещь, которой слишком долго позволяли определять её жизнь. Пальцы дрожали всё сильнее, словно после моста даже держать коробку стало для неё трудно.
— А я?
— Ты был следующим заданием. Мне заранее дали твоё имя, маршрут, прошлое, сведения о матери, Олесе и кольце в бардачке. Одинокий, привычный к дороге, почти никому не нужный — идеальный выбор.
Остап слушал с неподвижным лицом.
— Вначале всё шло как обычно, — продолжила Соломия. — Молчание, тайна, постепенное сближение. Но на третий день ты укрыл меня. На четвёртый я увидела Ирину и впервые испытала ревность. Тогда поняла, что уже не смогу выполнить приказ.
Она подняла на него покрасневшие глаза.
— Я полюбила тебя, Остап. Не знала, что это возможно для того, чем я была. Но это случилось…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
*Это не обращение автора, запрещено удалять!
