Остап не стал считать. За долю секунды он успел увидеть бетон впереди, белую кабину встречной машины и собственное отражение в зеркале — бледное, с прикушенной губой. Потом сделал то, чему научила дорога: перестал думать и начал действовать.
Чуть довернул руль к правому краю и утопил педаль. Двигатель захрипел, но тягач рванулся вперёд. Полметра, метр, ещё один. К началу моста кабина оказалась на полкорпуса впереди внедорожника.
Бетонные блоки сомкнулись по сторонам. Встречный рефрижератор промчался слева, обрушив на кабину грохот и воздушную волну. Чёрной машине не осталось места: либо тормозить, либо врезаться в ограждение.
Остап нарушил предупреждение и взглянул в зеркало.
Внедорожник не затормозил. Не ударился. Его контуры на мгновение поплыли, словно кузов стал жидкой тенью. Машина прошла сквозь бетонное ограждение, как вода сквозь решётку, и сразу оказалась позади тягача на той же полосе.
Соломия вскрикнула и ударила обеими ладонями по панели. Её пальцы выгнулись, по запястьям прошла дрожь. На одно мгновение Остап увидел её лицо: не гневное и не страшное, а решившееся. Так смотрит человек, уже знающий цену поступка и всё равно совершающий его.
Кабину залил свет.
Не солнечный и не электрический — он вспыхнул из-под её рук, из её тела, белый, горячий, ослепительный. Вспышка длилась меньше секунды. Остап потерял зрение, вцепился в руль и почувствовал, как тяжёлую машину толкнуло невидимой волной. На миг дорога под колёсами стала мягкой, почти текучей, затем снова затвердела.
Когда он начал видеть, мост был пуст. В зеркалах не осталось ни одной чёрной тени.
Соломия лежала, откинувшись в кресле. Лицо стало серым, руки безвольно свисали.
— Соломия!
Она не ответила.
Остап съехал на обочину сразу за мостом. Он почти не помнил, как включил поворотник и удержал машину на узкой полосе. Заглушив мотор, сорвал ремень, наклонился к Соломии и прижал ухо к её груди. Сначала не услышал ничего. В тишине потрескивал металл, за стенкой свистел ветер, где-то далеко проходили машины. Потом донёсся редкий слабый удар, похожий на ход часов с почти разряженной батарейкой.
Этого звука было слишком мало, но он существовал. Остап цеплялся за него, считая паузы. Каждая казалась длиннее предыдущей. Он звал Соломию по имени, хотя понимал, что голос не способен вернуть то, что она только что отдала ради них обоих.
— Не смей, — сказал Остап. — Слышишь? Не смей.
Он не знал, почему выбрал именно эти слова. Держал её ледяную руку между своими ладонями и грел, будто тепла могло хватить на двоих.
Прошла минута. Вторая. Третья. Время стало вязким и бесконечным. Остап растирал её пальцы, прижимал ладонь к своей груди, будто мог заставить чужое сердце подстроиться под его ритм. Он никогда не молился и сейчас не знал ни одной подходящей молитвы, поэтому повторял только запрет: не смей уходить.
На четвёртой минуте Соломия открыла глаза.
Они изменились. Исчезла бездонная чернота и янтарный жар. Теперь это были обычные карие глаза измученной женщины.
— Он ушёл? — спросила она хрипло.
— Пропал. Что ты сделала?
— Оттолкнула его. Только ненадолго. Это стоило почти всей моей силы.
Соломия попробовала выпрямиться, но тело не послушалось. Остап подхватил её под плечи, вернул в сидячее положение и устроил за спиной туго скрученное одеяло.
Она дышала тяжело. Каждый выдох превращался в белый пар.
Тёплый, настоящий пар.
Остап смотрел и видел человека. Словно вспышка на мосту сожгла в Соломии большую часть того, что не принадлежало человеческой природе, оставив хрупкое, больное, смертное тело. На виске пульсировала тонкая жилка, плечи вздрагивали от каждого вдоха, на прикушенной губе выступила кровь. Такие мелочи раньше были бы невозможны рядом с ней. Теперь они пугали и одновременно давали надежду.
— Он вернётся, — сказала она.
— Когда он вернётся?
— Завтра. На седьмой день он приходит всегда. Это не привычка, а закон.
— И что произойдёт?
Соломия посмотрела на него усталыми живыми глазами.
— Мне придётся сделать выбор. Но я ещё не знаю, какой…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
