Марина медленно повернулась к краю улицы. Одиннадцатый был там, возле самого оврага. Серое бревенчатое строение просело на угол, окно перекосилось. Половины кровли не было, через обрешетку виднелась темнота. Оставшиеся окна крест-накрест закрывали доски.
Крыльцо обрушилось. Вместо ступеней к дверному проему прислонили доску, а там, где на фотографии должен был быть прибранный двор, стояла крапива ростом с человека. Из нее торчила рама мотоцикла без колес. Между уцелевшими столбами уже не оставалось забора.
Соня посмотрела на мать:
— Мы здесь теперь жить будем?
Марина не нашла ответа. Придерживая живот, она пробралась к стене и коснулась бревна. Древесина под пальцами подавалась. Не просто была мокрой или старой — в нее можно было вдавить палец. То, что издали еще складывалось в привычный силуэт дома, вблизи распадалось на отдельные повреждения. Здесь не требовалось быть строителем, чтобы увидеть беду. Марина обошла угол и увидела, что нижняя часть задней стены почти исчезла. Сквозь сгнившие венцы открывался подпол. Она стояла перед этим проемом и никак не могла совместить его с аккуратным двором на экране телефона. Там каждая подробность обещала спокойную жизнь. Здесь каждое движение вдоль стены открывало новое место, к которому страшно было прикоснуться.
Вернувшись к машине, она остановилась перед свекровью. Та стояла у капота со скрещенными руками и смотрела куда-то мимо дома.
— Галина Степановна…
— Ну чего ты так смотришь? Дом стоит.
— В нем жить нельзя. Вы же видите: полкрыши нет.
— За двадцать тысяч почините.
— А стену вы тоже за двадцать тысяч поставите? Ее там просто нет.
— Тише говори! При ребенке устроила! За восемьсот тысяч ты чего хотела? В городе и полкомнаты не купишь. Здесь двадцать соток. Одна земля сколько стоит!
Голос свекрови перекрывал ее, хотя Марина и сама не заметила, когда начала говорить громче. Она достала телефон. Пальцы дрожали, нужный экран никак не открывался.
— Вы прислали мне совсем другой дом. Вот, посмотрите.
Галина Степановна едва взглянула на фотографии.
— Я показала тебе деревню. Чтоб знала, куда едешь. Где у меня написано, что это Витин дом?
Марина открыла сообщения и стала перечитывать подписи. «Посмотри, какой аккуратный». «Недавно крышу сделали». «Тебе нравится?» Короткие слова, из которых тогда складывалось совершенно ясное обещание. Но адреса не было нигде. Прямого указания на владельца — тоже. Теперь каждую фразу можно было объяснить совсем иначе.
С экрана она подняла глаза на Галину Степановну. Та не отвела взгляда. Не стала извиняться за ошибку, не удивилась, не попыталась оправдаться. Стояла спокойно, чуть склонив голову. Впервые Марина увидела в этом спокойствии не уверенность старшей родственницы, а готовность к разговору, который для нее самой оказался ударом.
— Где Виктор?
— Уехал.
— Мы его час назад на станции видели.
— Значит, успел уехать. Это его дела.
— Он получил 833 тысячи за жилье. За дом для детей. А продал вот это.
— Ты покупала? Покупала. Подпись твоя? Твоя. Кто-нибудь заставлял тебя расписываться?
— Нет, но…
— Тогда разговор окончен. Двадцать восемь лет, сама мать. Пора отвечать за свои решения.
Свекровь открыла дверцу машины и велела садиться. Обед, сказала она, стынет. Поживут пока у нее, а Павел вернется и решит, как быть с домом.
Марине еще предстояло узнать, почему подпись не ставила точку в этой истории. Уверенность Галины Степановны держалась на простой мысли: раз человек подписал договор, требовать ему больше нечего. Но существовала запись, о которой невестке не сказали. Уже два года строение под номером одиннадцать не считалось пригодным жильем. И подтверждающая это бумага лежала не в свекровиной папке.
У самой Галины Степановны был крепкий кирпичный дом под зеленой крышей. В комнатах стояла духота, смешивались запахи пирогов и валерьянки. На стенах висели снимки Павла: на одном он был еще школьником, на другом — взрослым рабочим в каске. Рядом помещалась фотография Виктора с большой рыбой. Марине с Соней отвели диван в проходной комнате, отделенный занавеской.
Вечер сначала не предвещал новых ссор. Бабушка накормила внучку, повела показывать кур, разрешила погладить козу. Марина осталась на крыльце с телефоном. Муж ответил только около одиннадцати.
— Добрались? Соня как?
— Паша, я видела дом. Это развалины.
— Что значит — развалины?
Она подробно описала крышу, заколоченные окна, бревна, которые крошились под рукой. На другом конце так долго молчали, что Марина проверила, не закончился ли звонок.
— А мне мать сказала, с домом все нормально.
— Я там была. Я его трогала. Ты хоть понимаешь, что я тебе сейчас рассказываю?
— Ты давно в деревне не жила. Там сначала у всех так. Сделаем ремонт.
— Мы отдали восемьсот тысяч за то, что нужно сносить!
— Это мой дядя, Марина. Не я его выбирал. Мать предложила, я согласился. Мне теперь что, против нее идти?
— Да! Если речь о деньгах наших детей, придется.
— Я смену двенадцать часов отстоял. Хватит на меня кричать.
Павел отключился. Марина еще час просидела на крыльце. В светлом ночном небе не было ответа, как не было его в шуме хмеля за деревней и редком собачьем лае. Она погладила живот, прислушалась к ребенку и тихо пообещала, что они разберутся. Пока это была только попытка успокоить себя.
В доме свекрови они пробыли двенадцать дней. Доброжелательности хватило ненадолго. На третий день за завтраком Галина Степановна предложила невестке заняться сорняками: сидеть без дела, когда огород зарастает, нечего.
— Мне уже тяжело наклоняться. Двадцать седьмая неделя.
— А я на восьмом месяце картошку копала. Пашу родила — посмотри, какой вырос.
На пятый день Марина обнаружила, что телефонный счет пуст. Накануне она пополняла баланс, а теперь позвонить не удавалось. В ответ на ее слова свекровь посоветовала дойти до магазина: возле дома будто бы плохо ловило.
— У меня не связь пропала. Деньги закончились.
— И что я должна с этим сделать?
Почему исчезла сумма со счета, так и осталось непонятным. На седьмой день Соня уронила чашку, и Галина Степановна немедленно назвала ее неуклюжей — такой же, как мать.
— Не говорите так с ребенком, — попросила Марина.
Свекровь посмотрела поверх очков. Этот взгляд стал для Марины почти невыносимым: за ним всякий раз следовало напоминание, кто здесь хозяйка.
— У себя дома я сама решаю, что мне говорить. Тебя не устраивает — ступай к себе. У тебя ведь теперь свое жилье. Ты за него восемьсот тысяч заплатила, забыла?
Марина сжала губы. Теперь она начала понимать, что свекрови мало было самого обмана. Деньги ушли одним платежом, а унижать зависимую невестку можно было каждый день. Достаточно произнести «твое жилье», и та снова оказывалась у сгнившей стены, только уже перед собственной дочерью.
По ночам за занавеской было слышно, как работает холодильник. Марина лежала рядом с Соней и считала оставшиеся средства. Двадцать две тысячи на карте. Павел должен перевести в конце месяца, но они уже неделю не разговаривали. Поездка обратно стоила дорого, да и возвращаться было некуда: съемную квартиру освободили, вещи увезли.
Под диваном стоял чемодан. В нем, между мягкими свитерами, лежала бабушкина корона. Марина вспоминала о ней не как о запасе серебра, которое можно продать. Продажа даже не приходила ей в голову. Просто оставалась одна вещь, чья принадлежность не вызывала сомнений. Ни чужая подпись, ни уверенный голос родственницы не могли сделать ее чужой. Во всяком случае, тогда Марина еще так думала.
На восьмую ночь в памяти вдруг возникли слова Златы о книгах. Марина села на диване. Контора, где записано, кому принадлежал дом и что с ним стало… Она слышала об этом в детстве. Анна Николаевна ходила в местную администрацию за справками на дрова, скотину, сенокос и всегда упоминала книгу учета хозяйств.
В ней перечисляли хозяев, членов семьи, участки, постройки, состояние домов. Марина раньше не задумывалась, зачем нужна такая толстая рукописная книга. Теперь название стало ответом на вопрос, который она никак не могла сформулировать после вокзала…
