В ту ночь Оксана не спала совсем. Она сидела на кухне, топила печь, чтобы не мерзнуть, и раскладывала перед собой бумаги, как раскладывают пасьянс. Справка из фонда.
Деньги ушли на дом. Обязательства есть. Выписка из реестра.
Собственник один, доли не выделены, сделка в работе. Распечатка объявления. Ее кухня, ее стена, ее платки.
Свидетельство о смерти матери. Договор купли-продажи маминого дома в другом селе, он лежал в коробке, потому что это была ее бумага, ее, и Саша за ним не пришел. 200 тысяч.
Сентябрь. Перевод на карту. Она вспомнила, как сидела тогда в машине у отделения банка и переводила эти деньги мужу, потому что «нам одним платежом надо, чтоб без вопросов».
Под утро она приняла решение. Утром она разбудила Павла раньше обычного, накормила, отвела в школу и сказала учительнице, что мальчик, возможно, пропустит пятницу. Потом пошла к Валентине Степановне.
— Мне нужен юрист, — сказала она с порога. — Настоящий, не бесплатный.
Валентина Степановна кивнула, будто ждала.
— В районном центре есть одна, Ирина, она у нас с фермой судилась, когда пастбище резали. Толковая, но берет.
— Сколько?
— Тысяч восемь за первое, наверное. Я не знаю.
У Оксаны дома лежало 2600, а пособие должно было прийти только одиннадцатого. Она вернулась домой, открыла сундук, вынула наволочку и достала материнскую паутинку.
Платок был белый, тонкий, почти невесомый. Тридцать лет он пролежал в сундуке и не пожелтел, потому что пух не желтеет, если его правильно хранить и раз в год выносить на мороз. Оксана расстелила его на столе.
По центру шла звезда, вокруг — кошачьи лапки, по краю — зубчатая кайма, и в углу, там, где мать всегда оставляла свою метку, было вывязано три маленьких ромба подряд. Она не плакала. Она сложила платок, положила его в чистую наволочку и поехала в районный центр.
Лариса была на рынке.
— Мне нужно продать, — сказала Оксана и поставила наволочку на стол.
Лариса вытерла руки о фартук, развязала узел и осторожно, кончиками пальцев, вытянула платок.
Потом она замолчала на целую минуту. Потом взяла обручальное кольцо — она носила его на цепочке, и Оксана это заметила только сейчас, — сняла, положила на столешницу и медленно, не торопясь, протянула через него угол платка. Платок пошел.
Прошел весь, до последнего зубца, и лег с другой стороны белым облаком. Лариса подняла глаза.
— Чья работа?
— Мамина.
— Сколько лет?
— Тридцать два. Она его вязала, когда мной ходила.
Лариса положила ладонь на платок и не убирала.
— Я тебе за него дам двенадцать тысяч, — сказала она, — больше у меня сегодня нет.
— Он стоит сорок.
— Он стоит восемьдесят, — спокойно сказала Лариса. — Такие теперь не вяжут, таких нет.
— Тогда почему двенадцать?
— Потому что у меня в кармане двенадцать.
Лариса посмотрела на нее прямо.
— Я не наживаюсь на тебе, Оксана. Я говорю, как есть. Хочешь, иди по рядам, ищи, кто даст больше. К вечеру, может, найдешь тысяч за двадцать, только у тебя вечера нет.
Оксана стояла и торговалась. Она торговалась честно, как учила мать: назвала цену, подождала, назвала вторую, сказала, что отдаст с условием.
Сошлись на пятнадцати. Лариса заняла три тысячи у соседки по ряду, и та отдала не сразу, и они обе стояли и ждали, пока соседка пересчитает мелочь.
— Условие какое? — спросила Лариса, убирая платок.
— Не продавай его полгода, — сказала Оксана. — Если я найду деньги, выкуплю, дороже выкуплю.
— Полгода, — повторила Лариса и добавила: — То, что ты сегодня отдашь, вернется к тебе чужими руками. Запомни, я сказала.
Оксана не ответила, ей было не до слов…
