После этого письмо как будто продолжало лежать у Назара в ладони, хотя конверт уже был спрятан. Он знал, что на воле всё решают не только правда и дружба. Письмо могли потерять, перехватить, не успеть отправить. Руденко мог быть в командировке, мог не сразу поверить, мог оказаться связан служебными ограничениями. Но Назар цеплялся за эту нитку. В изоляторе надежда редко бывает шире тонкой полоски бумаги.
Два дня Назар жил ожиданием. Чтобы не дать мыслям разорвать себя, он тренировался: отжимался от пола, подтягивался на трубе, работал с собственным весом, повторял движения медленно и бесшумно. Тимко сначала просто смотрел, потом подошёл.
— Научите?
— Зачем тебе?
Парень смутился.
— Чтобы не бояться.
Назар некоторое время молчал, потом кивнул.
— Страх никуда не уйдёт. Но можно научиться не отдавать ему руки и ноги.
Он показывал простое: как закрыться от удара, как уйти с линии, как бить не красиво, а правильно — в уязвимые точки, чтобы выиграть секунду и выжить. Через день к ним присоединился работяга, потом ещё один мужик. Миронович сидел на шконке и наблюдал, как в камере, где раньше учили подчиняться, впервые учат держаться на ногах.
Через пять дней пришёл ответ. Не письмом — через адвоката.
Защитника звали Лев Климчук. Бывший юрист военной системы, высокий, седой, с внимательными глазами и сухими жестами человека, который не тратит слов зря. Его провели в комнату для переговоров, и Назар сразу понял: Руденко не просто получил письмо, он поднял всех, до кого мог дотянуться.
Климчук раскрыл папку.
— Назар Андреевич, новости хорошие. Ваш бывший командир проверил алиби. В то время, когда вам приписывают закладку наркотиков, вы находились в офисе Романа Вербы. Есть запись с камер, журнал посещений, подписи. Физически вы не могли быть дома.
Назар выдохнул. Первая трещина.
— Дальше, — продолжил адвокат. — На пакете с наркотиками нет ваших отпечатков. Вообще. Есть следы двух неизвестных лиц. Значит, версия следствия о вашем хранении не держится.
Вторая трещина.
— И ещё. Камера подъезда сняла двоих мужчин за час до обыска. Один поднимался на ваш этаж с сумкой и вышел через пятнадцать минут. Запись уже сохранена. Кроме того, партия вещества совпадает с тем, что год назад проходило по другому делу как вещественное доказательство. Кто-то вынес его со склада. Один из людей, имевших доступ, связан со следователем Лисенко.
Третья трещина стала уже не трещиной, а разломом.
Климчук говорил сухо, почти без выражения, но Назар слышал за каждым фактом работу людей снаружи: кто-то просматривал часы записей, кто-то поднимал журналы доступа, кто-то сопоставлял номера пакетов, кто-то заставлял молчаливые бумаги наконец заговорить. Ему всю жизнь казалось, что спасение — это бег под огнём, вынос раненого, короткий приказ в рацию. Теперь спасение выглядело иначе: папка, копия, печать, ходатайство, подпись. И от этой бумажной войны зависела его свобода не меньше, чем когда-то жизнь заложников от штурмовой группы.
— Что это даёт?
— Мы подаём ходатайства о новых экспертизах и проверке действий следователя. Если давление не спадёт, через несколько месяцев вы будете дома.
— Несколько месяцев — долго.
— Для системы это быстро, — сухо сказал Климчук. — Но есть ещё. Руденко добился защиты вашей семьи. Оксану и Соломию вывезли в безопасное место под наблюдение людей, которых подключил Руденко. Купец до них не доберётся.
Назар откинулся на спинку стула и на секунду закрыл глаза. Впервые за всё время с момента ареста он почувствовал, как тугая петля вокруг груди чуть ослабла.
— Спасибо.
— Благодарить будете Руденко. Он сказал: во время той операции вы закрыли его собой, теперь его очередь.
Назар едва заметно улыбнулся. Осколок, оставивший рубец на лице, когда-то прошёл туда, где должен был стоять Остап. Долги между такими людьми не записывают, но помнят.
Радость продлилась недолго. Вечером того же дня в камеру привели нового арестанта. Представился Чертёжником. Мужчина около сорока, приятное лицо, умные глаза, аккуратная речь. Сказал, что инженер, статья по мошенничеству, подставили конкуренты. Он быстро стал своим: делился передачами, рассказывал истории, слушал внимательно, не лез вперёд. Тимко к нему потянулся, Миронович тоже отнёсся тепло. Даже Назар первые дни не чувствовал прямой угрозы.
На третий вечер Чертёжник подсел к нему, когда остальные уже дремали.
— Назар, мне надо сказать кое-что. Ты в опасности.
— Говори.
— Когда меня вели на допрос, я слышал разговор двух оперативников. Они говорили про твою дочь. Сказали, что знают, где она сейчас, и могут устроить несчастный случай. Машина, пьяный водитель, всё будто случайно.
Назар поднял на него глаза. Слова были страшные, но что-то в них стояло слишком ровно. Слишком вовремя появился этот человек. Слишком удобно услышал то, что должно было ударить Назара в самое слабое место.
— Откуда именно слышал?
— В коридоре. Наручники снимали. Они рядом говорили, думали, я не слушаю.
— Спасибо, — сказал Назар нейтрально. — Я подумаю.
Чертёжник кивнул, даже положил руку ему на плечо, будто сочувствовал, и ушёл на свою шконку. Утром Назар отвёл Мироновича в угол у занавески.
— Проверьте Чертёжника.
— В каком смысле?
— Он слишком вовремя появился. Слишком быстро стал своим. И слишком точно давит на дочь.
Миронович понял сразу.
— Думаете, подсадной?
— Думаю, Дед меня проверяет.
Записка ушла через тот же канал. Ответ пришёл к вечеру: «Чертёжник не инженер. Человек Деда. Подсадили к тебе. Задача — понять слабые места, вывести на ошибку. Осторожно».
Назар прочитал и усмехнулся. Значит, Дед уважал его, но не доверял. И это было разумно. Теперь Чертёжник становился не угрозой, а каналом…
