Неделя прошла в настороженной тишине. Боров в камеру не вернулся. Сом, Глыба, Лезвие и Малой ходили тише, чем раньше, старались не встречаться с Назаром взглядом. Камера медленно меняла дыхание. Мужики за столом стали говорить чуть свободнее. Тимко однажды даже улыбнулся — несмело, будто проверял, не накажут ли за это.
Потом Назара вызвали на свидание.
Оксану он увидел через мутное стекло переговорной и почувствовал, как холод прошёл по спине. Она похудела, лицо стало острым, под глазами легли тени. Волосы были собраны кое-как, руки дрожали, когда она брала телефонную трубку.
— Привет, — сказала она, и голос сорвался.
— Привет, родная. Что случилось?
Оксана молчала секунд десять. Назар видел, как она собирается, как глотает слёзы, как старается не развалиться перед ним.
— К нам приходили люди. Двое. Без формы. Сказали, что от Купца. Показали фотографии Соломии возле школы. Сказали: если ты не подпишешь признание, с девочкой случится несчастье.
Назар сжал трубку так, что побелели пальцы. Внутри поднялась знакомая волна — не горячая ярость, а чёрный ледяной прилив, который когда-то делал его опасным в бою. Он заставил себя дышать медленнее.
— Где Соломия сейчас?
— У мамы. В другом городе. Я отправила её туда, сказала, что так надо на каникулах.
— Правильно сделала. Слушай меня внимательно. Ты ни в чём не виновата. Никаких бумаг не подписываешь. Ни против меня, ни каких-либо ещё. Поняла?
— Но они говорили про Соломию…
— Соломию я защищу. Ты возьми отпуск. Уезжай к матери тоже. Пусть вы обе побудете там месяц. Пока всё не сдвинется.
— Как ты защитишь нас отсюда? Ты же за решёткой.
— У меня есть люди снаружи. Сослуживцы. Они помогут. Главное — вы с дочкой не должны оставаться дома одни. Пообещай.
Оксана кивнула, утирая щёки.
— Обещаю.
— Я люблю тебя. И Соломию. Передай ей, что отец разберётся.
— Она скучает.
— Я тоже. Очень.
Оксана хотела сказать ещё что-то, но за стеклом уже шевельнулся конвоир, напоминая о времени. Она прижала ладонь к прозрачной перегородке, и Назар поднял свою с другой стороны. Между их пальцами оставались стекло, решётки, чужие решения, подкупленный следователь и страх за ребёнка. Но в этом жесте было то, что не смогли отнять ни обыск, ни камера, ни угрозы Купца: они всё ещё были семьёй, и Назар держался именно за это.
Свидание закончилось слишком быстро. Когда Назара вели обратно по коридору, бетонные стены казались уже не просто стенами, а клеткой, через которую враг достаёт до семьи. Купец перешёл черту. Угроза ребёнку превращала всю историю из тюремной игры в войну. А войну Назар знал лучше, чем кто-либо из людей Купца.
В камере он сел за стол и достал бумагу. Письмо было адресовано Остапу Руденко, бывшему командиру, человеку, с которым Назар прошёл штурм захваченного учебного здания и которому доверял как брату. Писал долго, мелким, ровным почерком. Подстава с наркотиками. Купец. Следователь Лисенко. Угрозы Оксане. Фотографии Соломии. Даты, имена, обстоятельства. Просьба проверить всё и защитить семью.
Официальной почтой письмо отправлять было нельзя: Лисенко мог перехватить. Назар передал конверт Мироновичу.
— Сможете через жену? Пусть отправит с обычной почты, как частное письмо.
— Сделаю, — кивнул старик. — Она придёт на передачу послезавтра…
