Соломия резко поднялась.
— Брак?
— Ты выйдешь замуж за Марко. За того самого бездомного, к которому сегодня так стремилась.
Она смотрела на мачеху и не могла сразу произнести ни слова. Смысл сказанного казался слишком нелепым, слишком жестоким, чтобы быть правдой.
— Ты не можешь говорить серьёзно.
— Я говорю совершенно серьёзно.
— Я помогла человеку, который голодал. Только и всего. Ты не имеешь права превращать это в наказание.
Лариса подошла ближе. Её голос стал тихим, почти ласковым, и от этого звучал ещё страшнее.
— У тебя, конечно, есть выбор. Но если ты откажешься, у твоего нового знакомого могут начаться неприятности. Случайная находка при нём. Неприятные показания. Обвинение, от которого человеку с улицы почти невозможно защититься.
Соломия отступила.
— Ты не посмеешь.
— Попробуй проверить.
В комнате повисла тишина. Где-то внизу, в чужом для себя холле, стоял Марко, не зная, что его имя уже используют как рычаг. Соломия вдруг ясно поняла: её добрый порыв стал для Ларисы поводом поставить под удар другого человека.
Ей хотелось выбежать, найти отца, потребовать защиты, но образ Романа за закрытой дверью кабинета остановил её. Он мог жалеть, мог страдать, мог говорить правильные слова, но в решающий миг почти всегда отступал перед Ларисой. Соломия впервые почувствовала себя в этом доме совершенно одинокой.
— Зачем тебе это? — спросила она. — Что ты хочешь доказать?
— Что милосердие без разума опасно. Что ты не выше правил семьи. Что не каждый, кому ты протягиваешь руку, достоин доверия.
Соломия отвернулась к окну. Она не видела Марко, но представляла его лицо: усталое, настороженное, ещё не привыкшее к тому, что им распоряжаются. Мысль о том, что он может пострадать из-за неё, оказалась невыносимой.
— Если я соглашусь, его не тронут?
— Он получит кров, еду и чистую одежду. Ты получишь урок.
Это не было обещанием счастья, но было единственным способом не дать Ларисе разрушить человека окончательно.
Тем временем Марко отвели в просторную ванную комнату. Светлая плитка, мраморная ванна, блестящие краны, ровно сложенные полотенца — всё это казалось ему частью мира, куда его не должны были пускать. Служащий показал полки с мылом, бритвой, чистой одеждой и удалился.
Оставшись один, Марко включил горячую воду. Пар быстро заполнил комнату. Он медленно снял старую одежду, будто вместе с ней снимал чужие взгляды, грязь подворотен, запах ночёвок, холод камня. Вода обожгла кожу и тут же принесла такое облегчение, что он непроизвольно закрыл глаза.
Он долго тёр руки, шею, грудь, промывал волосы, смотрел, как вода темнеет. Казалось, улица не хотела отпускать его, въелась в кожу, в ногти, в саму память. Но тепло размягчало боль, и на короткое время Марко почувствовал себя не бродягой, а просто уставшим человеком.
Когда он выбрался, завернулся в полотенце и подошёл к зеркалу, на него смотрел заросший незнакомец. Руки дрожали, когда он взял бритву. Лезвие медленно открывало лицо, которое он почти забыл. Скулы, подбородок, линия губ — черты становились яснее с каждым движением.
Закончив, Марко долго стоял перед зеркалом. В отражении был всё ещё измученный, худой мужчина, но уже не тот, кого легко не заметить у стены.
— Неужели это я? — прошептал он, едва касаясь пальцами гладкой щеки…
