Кресло в кабинете резко скрипнуло. Роман вскочил.
— Ты понимаешь, что говоришь? Это не урок, это жестокость.
— Жестокость — позволять ей разрушать себя красивыми порывами, — спокойно возразила Лариса. — Она хочет жить среди тех, кого так защищает? Пусть попробует не на словах.
Роман прошёлся по комнате, тяжело дыша. В нём боролись страх перед женой, любовь к дочери и давняя привычка искать компромисс там, где компромисса быть не могло.
— Соломия не станет презирать человека только за бедность. Ты плохо её знаешь.
— Я знаю её лучше, чем ты думаешь. Она выросла в тепле и удобстве. Несколько дней рядом с человеком улицы — и её благородство начнёт трескаться. Тогда она поймёт, что жалость прекрасна, пока не приходится платить за неё собственной жизнью.
— А он? Почему должен согласиться?
— Потому что ему предложат то, чего у него нет: крышу, еду, одежду, деньги. Для него это будет не унижение, а спасение.
Роман остановился у стола и опёрся ладонями о край.
— Мы могли бы просто поговорить с ней.
— Ты говорил годами. Посмотри, к чему это привело.
Она подошла ближе и положила руку ему на плечо. Жест выглядел нежным, но в голосе звенел металл.
— Иногда родителям приходится быть твёрдыми. Потом дети благодарят за то, что их уберегли.
Роман отвернулся к окну. Сад за стеклом был безукоризненно подстрижен и тих, будто в этом доме не собирались ломать судьбы. Он долго молчал, прежде чем произнести:
— Это закончится бедой.
— Бедой уже стало твоё постоянное попустительство, — отрезала Лариса.
Солнце ещё держалось над крышами, когда она снова появилась в городском парке. Марко сидел на старой скамье, наблюдая, как люди спешат к своим делам. Увидев перед собой элегантную женщину в дорогом пальто, он сначала не понял, зачем она подошла. Потом узнал спутницу Соломии и напрягся.
— Ты мужчина из центра, — сказала Лариса. — Тот, кому сегодня помогла моя падчерица.
Марко поднялся.
— Я помню. Что вам нужно?
— Предложение. Очень выгодное для тебя.
Она говорила почти деловым тоном. Брак с Соломией. Жизнь в особняке. Чистая одежда, безопасность, еда, деньги. Не любовь, не выбор, не будущая семья — сделка. Ему требовалось согласиться и не задавать лишних вопросов.
Марко слушал всё мрачнее.
— Вы хотите купить меня, чтобы наказать девушку, которая сегодня отнеслась ко мне по-человечески?
— Не изображай благородство, — холодно сказала Лариса. — Тебе предлагают выбраться с улицы.
— Я не стану использовать её доброту.
Лицо Ларисы на миг стало жёстким, но она быстро сменила ход.
— А если благодаря этому ты поможешь не только себе? Подумай о тех, кто останется ночевать на скамейках. О старике, который сидел рядом. О мужчинах, которым ты отдал еду. Деньги могут накормить их, дать им шанс. Разве ты не этого хотел?
Марко опустил взгляд. Перед ним всплыли знакомые лица — усталые, голодные, давно не ждущие чудес. Его отказ был честным, но мог ли он позволить себе честность, если за ней ничего не менялось для других?
Он понимал, что Лариса давит именно туда, где больнее всего. Не на его страх, не на его голод, а на чувство вины перед теми, кто останется на улице, пока он будет спать под крышей. От этой мысли предложение становилось ещё грязнее, но и отказаться от него становилось труднее.
— Я мог бы помочь, — сказал он почти беззвучно.
— Именно. Соломия поступила бы так же, окажись у неё такая возможность.
Он поднял голову и вдруг заметил на лацкане Ларисы золотую брошь: роза, обвитая тонкой лозой. В изгибах металла было что-то мучительно знакомое. Марко невольно протянул руку, но остановился.
— Это украшение… Я видел его.
Лариса сразу прикрыла брошь ладонью.
— Старая вещь. Не более того.
Но в памяти уже вспыхнуло что-то далёкое: женский голос, тихая песня, золотой блеск совсем близко от детского лица. Образ дрогнул и распался.
— Кто-то носил её, — прошептал Марко. — Женщина пела…
— Голод и усталость играют с памятью злые шутки. Нам пора решать.
Марко долго смотрел на парк, где люди вроде него готовились к очередной ночи без дома. Потом медленно кивнул.
Перед тем как уйти, он подошёл к тем, с кем делил сэндвич, и сказал:
— Я вернусь. Не знаю как, но вернусь с помощью.
В машине он сидел напряжённо, почти не касаясь спиной мягкой кожи сиденья. Его мысли метались между Соломией, странной брошью и обещанием, которое он только что дал. Он убеждал себя, что делает это ради других, но в глубине души чувствовал: сделка уже затягивает его туда, где он не понимает правил…
