В особняк они вернулись уже под вечер. Просторный холл встретил их блеском мрамора, запахом свежих цветов и тяжёлой тишиной. Здесь всё было выверено: картины на стенах, мягкий свет, отполированные перила, ровные линии мебели. В этом доме нельзя было дышать как попало, говорить как хочется, чувствовать слишком громко.
Роман, отец Соломии, вышел из кабинета, услышав резкие шаги жены. Он выглядел усталым человеком, который давно привык гасить семейные бури не решением, а уступкой.
— Что произошло? — спросил он, глядя то на Ларису, то на дочь.
— Твоя дочь сегодня опять решила, что ей дозволено всё, — Лариса сняла перчатки медленно, будто сдерживала ярость. — Устроила сцену на улице. Побежала помогать нищим. Ещё немного — и привела бы их к нам в гостиную.
— Соломия? — Роман нахмурился. — Это правда?
— Я помогла человеку, который был голоден, — ответила она. — Если это теперь преступление, скажи прямо.
Лариса бросила на неё взгляд, полный ледяного превосходства, взяла Романа под руку и увела в кабинет. Дверь закрылась, но голоса всё равно просачивались наружу.
— Ты не видишь, к чему это ведёт, — говорила Лариса. — Благотворительность без меры, поездки в бедные кварталы, отказ от нужных приёмов, теперь ещё знакомства с уличными оборванцами. Она ставит под удар всё, что у нас есть.
— У неё доброе сердце, — устало произнёс Роман. — Разве это плохо?
— Доброе сердце становится слабостью, если им пользуются. В нашем кругу слабости не прощают.
Соломия стояла в коридоре и сжимала пальцы. Ей хотелось войти, но она знала, чем закончится спор. Лариса умела говорить долго, мягко и безжалостно. Отец начинал с несогласия, потом его голос становился тише, а потом он просто уступал, чтобы прекратить давление.
Так происходило не впервые. Соломия помнила десятки таких вечеров: закрытая дверь кабинета, ровный голос мачехи, усталые возражения отца, которые постепенно растворялись. В этом доме решения редко звучали как приказы. Лариса добивалась своего иначе — заставляла другого человека поверить, что сопротивление только навредит всем вокруг.
За дверью Лариса перечисляла всё, что считала позором: пожертвования, волонтёрство, отказ улыбаться нужным людям, разговоры о несправедливости. Роман слушал. Его молчание становилось всё тяжелее.
— Она смотрит на нас так, будто мы виноваты в чужой бедности, — продолжала Лариса. — Сегодня это бездомный у магазина. Завтра она приведёт в дом кого-нибудь ещё. Послезавтра откажется от всего, что ты для неё строил.
— Я строил для неё не клетку, — ответил Роман, но голос его прозвучал неуверенно.
— Её надо остановить сейчас, — сказала Лариса. — Не завтра, не после очередного скандала. Сейчас.
— Я не собираюсь ломать собственную дочь, — глухо ответил он.
— Тогда она сломает твоё имя, связи и будущее. А вместе с ними — своё.
В кабинете наступила пауза. Потом Лариса заговорила уже иначе — тише, почти ласково. Именно таким голосом она произносила самые опасные вещи.
— У меня есть способ. Один урок. После него она поймёт, где заканчивается жалость и начинается реальная жизнь.
— Что за способ? — в голосе Романа появилась тревога.
— Тот бездомный, которому она сегодня так рвалась помогать. Мы используем его. Пусть Соломия увидит, к чему приводит её сентиментальность. Пусть столкнётся с тем миром не издалека, а вплотную.
— Лариса, говори прямо.
Она улыбнулась. Даже сквозь дверь Соломии показалось, что в комнате стало холоднее.
— Мы заставим её выйти за него замуж…
