Наталья помолчала.
— Геннадий приезжал охотиться, и осенью, и зимой, — продолжила Наталья. — Весёлый, со мной разговаривал. Тебе конфеты вёз, мне книжки. Звал к себе в город: там люди, там свет. Я ведь не сразу согласилась, года два думала. Потом сказала Мише, что уезжаю, попросила сына отдать. А он: в чужой дом не отдам, уходишь — одна уходи. Константин его поддержал. Я решила, сначала устроюсь, найму юриста, потом через суд тебя заберу. Многие так делали, матери детей забирали.
— А вы не забрали.
— Через месяц оказалось, что я беременна. От Миши. По срокам посчитала — тут ошибки быть не могло. Геннадию сказала, думала, прогонит. А он решил: ребёнок будет его, на себя запишет, никто не узнает. Только предупредил: если хоть раз на кордон приду, хоть письмо пошлю — ни одного сына больше не увижу. По судам затаскает. У него деньги, у меня ничего, и я ему никто. Испугалась я, Андрюша. Ребёнка ношу, кругом чужой город.
Она стиснула руки на коленях.
— Родился Максимка, — продолжила Наталья. — Геннадий ноги увидел. Про лапу Шульги он знал, все в районе знали. С первого дня порченым его называл. Сначала наедине, потом и при других. Меня бить начал, когда Максимке три года было. Его не бил, хуже делал: смотрел как на чужое.
— Осенью, когда мне десять было… — сказал Андрей. — Вы в красном пальто.
Наталья вскинула на него глаза.
— Помнишь?
— Помню.
— Я тогда сказала Геннадию, что к сестре еду, в другой город. А сама приехала в Рябиновец, два дня в гостинице прожила. До кордона пешком дошла. Ты дрова колол, серьёзный такой. Стояла и всё собиралась: сейчас подойду, прямо сейчас скажу. Миша вышел, ко мне направился. Я думала, ударит. А он сказал, что я для тебя умерла. Не воскресай, говорит, Наташа, не мучай ребёнка ещё раз. И я ушла. Он был прав, Андрюша… Мне тогда казалось, что прав.
Из сумки Наталья вынула свёрнутый платок. Внутри лежала старая мутная фотография с заломом посередине: на санках малыш в шапке с помпоном, возле него смеющаяся молодая женщина. На брови у неё пластырь.
— В подкладке сумки двадцать четыре года её возила, — сказала Наталья. — Геннадий не нашёл.
Андрей смотрел на снимок, но в руки не взял.
— Отец про Максима знал?
— Я один раз написала ему, из роддома, когда Максимка родился. Написала, что у него второй сын. Ответа не получила.
— Он восемнадцать лет лампу на окно ставил. Каждую ночь, до смерти. А я думал — охотникам.
Наталья закрыла глаза. Они долго молчали. Притормозил автобус до Рябиновца; водитель посмотрел на остановку и, не увидев желающих сесть, поехал дальше.
— В понедельник пойду к Дорошу, — сказала Наталья, открывая глаза. — Катя вчера позвонила, сказала, что сохранила записи. Расскажу всё. И про двенадцатый квартал я больше знаю, чем камера записала. Слава ноги в гараже держит, в морозильном ларе. Сверху мешки собачьего корма. Геннадий не велел выбрасывать, хотел себе из камуса унты заказать.
— Возвращаться вам туда нельзя.
— Не собираюсь. Я уже у сестры, вещи забрала, пока он в другом городе был.
— А Максим?
Наталья вздохнула.
— Ничего он пока не знает. Я сама ему скажу. Не Геннадий. Надо было мне ещё двадцать три года назад сказать.
Она снова завернула снимок, убрала его и встала. Сумка оказалась тяжёлой; Андрей сам не заметил, как забрал её у матери.
— К Дорошу я пойду не ради вас, понимаете? — Он смотрел на дорогу. — Ради Кати и ребёнка.
— Понимаю, Андрюша. Я ведь ничего не прошу. Ничего мне не надо.
Когда подошёл автобус в город, где жила сестра, Наталья взяла сумку. Уже со ступеньки обернулась.
— Лампу пока не убирай, — сказала Наталья. — Хорошо? Хотя бы пока.
Двери закрылись. Андрей остался возле синей железной стенки и провожал автобус взглядом, пока тот не исчез за поворотом.


















Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.