Марта рванулась так резко, что ткань форменной рубашки треснула у плеча. Она вырвала руку и бросилась к служебному купе, глотая слёзы и стараясь не смотреть ни на кого. За ней прокатился пьяный хохот.
Она успела захлопнуть дверь купе и повернуть ключ, прежде чем руки перестали слушаться. С минуту Марта стояла, прижавшись лбом к холодной стенке, и дышала так часто, будто бежала по снегу. Потом всё-таки заставила себя дотянуться до связи и передала короткий сигнал старшему смены. Лишь после этого она посмотрела на разорванный рукав, на красные следы пальцев на коже и почувствовала не только страх, но и жгучее унижение. В голове всё равно стучало одно: только бы они не пришли сюда.
— Дикая попалась! — гоготал Жила. — Ничего, дорога длинная, обвыкнется.
Они поняли главное: вагон прогнулся. Никто не встал, никто не сказал ни слова, никто даже не нажал кнопку вызова. Они ощутили эту трусливую пустоту и сразу стали больше, наглее, тяжелее. Назар открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок. Его лицо не изменилось, но внутри что-то глухо сдвинулось. Терпение ещё держалось, однако край уже был близко…
Больше всего его бесило не даже хамство четверых. С хамством всё было ясно: оно всегда одинаково, только лица меняются. Бесило другое — как быстро десятки нормальных людей научились исчезать, оставаясь на своих местах. Ещё вечером они были попутчиками, спрашивали друг у друга соль, помогали закинуть сумки, улыбались ребёнку. А стоило появиться настоящей угрозе, каждый стал отдельным островом, окружённым ледяной водой страха. Назар знал цену страху и не презирал его. Но он слишком хорошо знал и другое: зло растёт именно в тех местах, где все решают переждать…
