Они пили ещё долго. Проверяли вагон на прочность, как дети проверяют тонкий лёд палкой. То громко ударят кулаком по столу, то пнут чужую сумку в проходе, то нарочно заденут ногой висящее одеяло. Никто не возражал. Люди лежали неподвижно, только глаза блестели в темноте. Страх постепенно становился общим воздухом вагона, и каждый вдыхал его, стараясь не закашляться.
Около двух часов ночи Бугай поднялся. Его качнуло, он ухватился за край полки, выругался и пошёл в конец вагона, к туалету, задевая плечами чужие ноги. Дойдя до двери, он рванул ручку. Заперто.
— Эй, там! — рявкнул он и ударил кулаком по пластику. — Быстрее давай, не ночуй!
В ответ было тихо. Бугай ударил уже ногой, оставив грязный след.
— Открывай, кому сказал! Вынесу вместе с дверью!
Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Марта. Она, видимо, умывалась холодной водой, пытаясь прийти в себя: волосы прилипли к вискам, глаза покраснели, губы побледнели. Увидев перед собой Бугая, девушка застыла.
— А вот и наша строгая, — довольно протянул он. — Прячешься?
Он заслонил ей выход своим телом. Одной рукой упёрся в стену, другой — в дверцу ниши с кипятильником, запирая проводницу в узком углу между туалетом и тамбуром. Место было почти не видно из основной части вагона, глухой закуток с металлическими стенами, горячим металлическим баком и тусклой лампой над дверью.
— Пропустите, — Марта сказала это почти шёпотом. — Мне надо пройти.
— Куда спешишь? — Бугай придвинулся ближе. — Мы же разговариваем. Ты у нас девушка служивая, чай носишь, улыбаться должна, а не командовать.
Он положил тяжёлую ладонь ей на плечо. Ткань рубашки смялась под его пальцами. От него несло прокисшим пивом, перегаром и немытым телом так густо, что Марте стало дурно. Она упёрлась спиной в горячий металлический бак и дрожащей рукой попыталась оттолкнуть его.
— Я закричу.
— Кричи, — Бугай ухмыльнулся и повернул голову к тёмному вагону. — Эй! Есть тут защитники?
Ответом стал стук колёс. Ровный, равнодушный: тук-тук, тук-тук. Ни один человек не поднялся. Мужчина в очках лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как стыд ползёт по спине холодной испариной. Его мысли метались, цепляясь за спасительные оправдания: они пьяные, их четверо, у них может быть нож, я не умею драться, полиция должна разбираться, у меня дома ждут. Он ненавидел себя за эти мысли и всё равно не двигался.
У него была взрослая дочь почти возраста Марты. Эта мысль ударила больнее всего. На секунду он представил её на месте проводницы и почувствовал, как внутри всё перевернулось. Но следом пришло ещё более подлое: если встану — они набросятся, если ударят ножом — кто поможет моей семье, кто оплатит лечение, зачем я полезу один? Стыд и страх сцепились в нём так крепко, что он едва мог дышать. Он лежал, как пригвождённый, и понимал, что прямо сейчас становится человеком, которого сам всегда презирал.
Отец семейства осторожно накрыл сыну уши подушкой. Жена рядом беззвучно плакала, не открывая глаз. Где-то в начале вагона студенты сделали музыку громче. Люди прятались за одеялами, за усталостью, за чужой ответственностью. Каждый надеялся, что беда, если не смотреть на неё, пройдёт мимо.
Бугай почувствовал это молчание и напился им сильнее, чем водкой. Он наклонился к Марте, и его рука медленно поползла от плеча к воротнику.
— Видишь? Никому ты тут не нужна. Пошли с нами. Посидишь, выпьешь, и всё будет нормально.
В проходе послышались шаги. Пришёл Жила, держа в руке надкусанный солёный огурец.
— Бугай, ты там чего завис? Пацаны ждут.
За ним подтянулись двое остальных. Они сгрудились в тесном закутке, образовав плотную стену из курток, плеч и пьяного дыхания. Марта поняла, что выхода нет. Она зажмурилась, и по щекам покатились слёзы. Бугай схватил её за волосы на затылке.
Марта перестала различать лица. Мир сузился до горячего металла за спиной, грубой руки в волосах и запаха, от которого мутило. Она думала не словами, а обрывками: служебное купе далеко, рация там, старший смены в другом вагоне, мать утром будет звонить, форма порвана, только бы не упасть. Её учили улыбаться пассажирам, решать бытовые ссоры, вызывать помощь при дебошах. Никто не учил, как сохранить голос, когда весь вагон притворяется стеной.
— Я сказал — пошла, — прошипел он уже без смеха.
На верхней боковой полке в метре над ними лежал Назар. Глаза его были открыты. Тело оставалось неподвижным, но это была неподвижность натянутой тетивы. Внутри не было гнева — гнев мешает. Была ледяная ясность. Четыре противника, жертва у главного, проход узкий, свет слабый, дистанция нулевая. Сначала надо забрать руку, которой он держит девушку. Потом лишить остальных желания двигаться. Быстро, чисто, без лишнего.
Бугай рванул Марту на себя. Девушка вскрикнула, тонко и отчаянно. Этот звук стал тем самым последним толчком, после которого обратной дороги уже не бывает.
Назар не полез по лесенке. Он словно соскользнул с полки, бесшумно перевалился через край, сгруппировался в воздухе и мягко опустился на ноги за спиной Бугая. В полумраке это выглядело не движением человека, а появлением тени. Никто из четверых не успел даже повернуться.
Позднее пассажиры будут спорить, как именно он спустился. Одним покажется, что он спрыгнул. Другие будут уверять, что он просто возник возле кипятильника, будто всегда там стоял. На самом деле всё было проще и страшнее: Назар двигался без лишнего звука, потому что когда-то этому учили до боли в мышцах, до автоматизма, до состояния, когда тело выполняет действие раньше мысли. В узком проходе это выглядело почти неправдоподобно.
Для Назара этот миг растянулся. Он видел не четыре лица, а четыре траектории. Видел, где стоит Марта, куда нельзя ударить, чтобы не задеть её. Видел бутылку под ногами, край дверцы, горячий металлический бак, локоть Жилы, который уже начинал поворачиваться. Всё лишнее исчезло: шум колёс, лампа, запахи, чужие взгляды. Осталось только действие, чистое и короткое…
