Но такие люди редко умеют останавливаться сами. Сначала было пиво. Потом из сумки достали водку. Разговоры становились всё грубее, смех — всё громче. Бугай размахивал куском колбасы и рассказывал, как «поставил на место» какого-то несчастного мужика у киоска. Худой, которого остальные называли Жилой, всё время подзуживал его, повторял последние слова, хохотал и плевал шелуху от семечек прямо на пол.
Марта появилась в проходе с аккуратно сложенным бельём для новых пассажиров. Она остановилась чуть поодаль, выпрямила спину и попыталась говорить твёрдо, хотя пальцы у неё дрожали.
— Молодые люди, пожалуйста, потише. Уже поздно, люди отдыхают. И спиртное в вагоне распивать нельзя. Уберите бутылки.
За столиком стало тихо. Не мирно — именно тихо, с той липкой паузой, в которой зреет нападение. Четыре пары глаз медленно повернулись к ней. Бугай окинул Марту мутным взглядом с головы до ног и широко, нехорошо улыбнулся.
В эту секунду Марта особенно остро почувствовала собственную молодость. Форма, бейдж, правила перевозки, должностные инструкции — всё это вдруг оказалось тонкой тканью перед чужой наглостью. Она знала, что за ней стоит порядок, расписание, начальство, закон, но ни один из этих больших невидимых защитников не помещался сейчас в узком проходе между ней и пьяным громилой.
— Смотрите-ка, начальство пришло, — протянул он, поднимаясь. Его плечи почти перекрыли проход. — Ты чего такая строгая, красавица? Устав нам читать будешь?
— Я обязана предупредить, — Марта сделала шаг назад, но голос ещё держала. — Если вы не прекратите, я вызову старшего смены и транспортный наряд.
— Да зови хоть весь вокзал, — вмешался один из молчавших. — Мы люди спокойные. Посидишь с нами, выпьешь, договоримся.
Бугай протянул руку и схватил проводницу за локоть. Движение было бесцеремонным, тяжёлым. Марта вскрикнула, бельё выскользнуло из её рук и белой стопкой упало на грязный пол.
— Отпустите! Мне больно!
— Не дёргайся, — Бугай притянул её ближе, обдав перегаром. — Я же по-хорошему.
Вагон слышал. Все слышали. Мужчина в очках медленно повернулся к стенке и натянул одеяло на плечо. Отец семейства обнял жену и закрыл глаза, хотя лицо у него было напряжено. Студенты в начале вагона сделали вид, что ничего не происходит, и ещё глубже вставили наушники. Каждый нашёл себе оправдание: их четверо, они пьяные, неизвестно, что у них в сумках, у меня семья, это не моё дело, она проводница, пусть зовёт начальство.
Оправдания были разными, но звучали внутри одинаково — тихо и торопливо, как молитва человека, который хочет спасти прежде всего себя. Кто-то даже злился на Марту: зачем подошла, зачем спровоцировала, могла бы переждать до станции. Так страх часто переодевается в рассудительность, чтобы не выглядеть трусостью. Вагон делал вид, что сохраняет благоразумие, а на самом деле отдавал девушку на растерзание чужой наглости…
