Жёны братьев мужа со смехом продали Татьяне ветхий дом, но первая же топка привела к находке в старой печи

Раиса Степановна, как каждый вечер, пришла на свет в окне. Взглянула на её лицо и без слов села рядом на лавку.

— Значит, узнала.

— А вы знали, Раиса Степановна?

— Знала, что тебя дожидается. Только почему — не знала. Когда ты молоко носить стала, он мне сказал: «Вот Таня, моя подмастерья. Савчуки мою избу выбросят, а она подберёт. Она и затопит, больше некому».

Письмо Татьяна давно помнила наизусть, но всё-таки развернула его и снова прочитала конец:

«А петуха поставь в середину. Ты его узнаешь сама».

И над последним чертежом в альбоме стояли те два слова.

— Для того… — прошептала она. — Для того, кто затопит. Значит, для меня.

— Для тебя, — Раиса Степановна кивнула, погладила её по спине. — Всё предвидел, старый чёрт. И Светкины насмешки, и как ты за четыре пойдёшь. В людях он ещё лучше разбирался, чем в печах.

Утром Татьяна встретила Дениса и Клавдию Романовну молча: показала оборот петуха, затем раскрытый альбом. Реставратор дважды прочитала запись. Сняв очки, она отвернулась к окну.

— Работа неизвестного мастера, лучший из всех, — произнесла она хрипло.

— Теперь уже известного, — отозвалась Татьяна.

Устанавливать петуха она взялась сама. Как учила Клавдия Романовна, заполнила румпу глиной с кирпичным боем и передала Денису проволоку. Он пододвинул лестницу, но Татьяна покачала головой и поднялась на табуретку. В середине синевы изразец сел ровно и плотно, как ключ в замок.

Денис отошёл к двери. Заложив за спину руки, долго разглядывал печку.

— Вот и сложили, дед.

Три дня ждали, пока подсохнет раствор, огня не разводили. На четвёртый Татьяна сама приготовила лучину, надрала берёсты и открыла маленькую дверцу. Пламя занялось сразу, словно давно дожидалось. К вечеру тепло поднялось по изразцам снизу вверх. Под ладонью Татьяны петух уже ничем не отличался от соседних: был таким же тёплым.

Крещенские морозы начались рано, с первых январских дней. У крыльца градусник показывал за тридцать, а ночью с озера доносился гулкий треск льда. Над избой на пригорке, под белой берёзой, ровно тянулся дым из двух труб.

В середине января из районного центра прибыл автобус: Полина привезла два десятка школьников. В пуховиках и валенках они выстроились полукругом в горнице и, затаив дыхание, смотрели на печь. Девочка лет девяти подошла ближе к краю, указала на середину:

— Отчего этот петух такой смешной?

— Девочка его рисовала, такая, как ты. Только давно, — сказала Татьяна.

— Кто же?

— Я.

Смех у детей был весёлый, недоверчивый, совсем не похожий на давний смех Надежды. Татьяна показала фотографию оборота изразца: вот процарапанные буквы.

После этого Денис привёз целый ящик сырых изразцов и банки синей краски. До вечера дети рисовали, устроившись на полу; обжечь их работы в своём горне взялся Денис.

— Имена на обороте гвоздём напишите, — напомнила Татьяна. — Чтобы потом не перепутать.

Автобус уже уехал, когда тем же вечером раздался стук. Вместо привычных хозяйских ударов — тихий, нерешительный. Татьяна открыла. На крыльце стояла Светлана в старом платке, щёки у неё раскраснелись от мороза.

— Таня, я ненадолго.

— Входи, Света. Зачем на холоде стоишь?

Но и войдя, Светлана осталась возле порога. Дальше пройти не решалась; через открытую дверь горницы смотрела на изразцовую печь. Наконец заговорила:

— Наша печка дымит уже третий день. Дома всё дымом заволокло. Андрюша на крышу лазил, трубу проверил — чистая. А толку нет, хоть плачь. В районном центре у печников до весны заказы, ехать никто не берётся.

Не ответив, Татьяна подошла к столу за альбомом. Медленно перелистала записи шестидесятых годов и остановилась на нужном чертеже:

«Савчуки, дом у колодца, 1968 год. Осенью следует прочищать отверстие за плитой, скрытое побелкой, в ладонь от пола, иначе будет дымить».

Она развернула альбом к Светлане.

— Смотри, здесь дверца. Побелкой закрыта, потому и не видна. Все двадцать девять лет я осенью её открывала, сажу вычищала. В эту осень уже некому было.

Светлана молча рассматривала чертёж, потом подняла на неё глаза.

— Таня, может, сходишь со мной, покажешь? Сама я не найду.