Через час Павел Степанович сам набрал соседку. Поздоровался и сразу перешёл к объяснениям, ровным деловым голосом, каким разговаривал бы с подрядчиком:
— Галина Ивановна, я сейчас на объекте. Дачу под ключ делаем, бригада стоит. Там одних материалов на два миллиона привезли. Не могу я всё это оставить. Давайте я денег перечислю, а вы купите, что ей нужно.
Он говорил о деньгах и покупках, о людях на стройке и работе, которую нельзя бросить. Галина Ивановна ответила ему про больничную кровать:
— Паша, её кормить кому-то надо, поворачивать. Она под себя ходит. Покупками тут не обойдёшься, человек нужен рядом. Ты понимаешь?
— Да понимаю я. Завтра со временем разберусь.
До Максима очередь дошла последним. Его номера в соседкином телефоне не было; он нашёлся на последней странице бабушкиной записной книжки. Галина Ивановна захватила её из квартиры вместе с халатом и тапочками. Надежда Васильевна записала номер крупными цифрами, с сильным нажимом.
Максим не перебивал. Уточнил лишь две вещи: больницу и отделение.
— Скажите ей сейчас же, что я выезжаю. Пусть знает, не мучается. Автобусом до узловой станции, дальше ночная электричка. Утром буду.
— Максимка, тебя с работы отпустят?
— Работа подождёт.
Начальник цеха придерживался другого мнения. Заявление Максима на отпуск без содержания он подписывать не спешил, минут десять говорил про остановившуюся линию. Наладчик один. Кто будет заниматься оборудованием? Бабушки не только у Максима есть, у остальных тоже родные, всем может понадобиться отлучиться.
Эти доводы Максим выслушал. Он просил отпустить его за свой счёт, не требуя оплаты, лишь бы дали уехать. В конце концов начальник поставил подпись. Недовольно буркнул, что разрешает ехать, но потребовал держать телефон включённым. Даже отпустив, окончательно отпускать не собирался.
Долгая дорога состояла из ожидания, переездов и пересадок. В автобусе на выбоинах дребезжал металлический поручень. На вокзале работал буфет, под потолком беззвучно светился телевизор. В почти пустой ночной электричке тянуло сыростью из тамбура и мандаринами от пассажирки через проход.
Максим вёз одноразовые пелёнки, тапочки с резиновой подошвой и зарядку. Провод выбрал подлиннее: какая бы розетка ни оказалась рядом, до больничной кровати должен дотянуться. В сумке лежала и банка абрикосового варенья, переданная матерью в последнюю минуту. Елена сказала только: «Отвези», — и повернулась обратно к плите. О сроке поездки не спросила, слов для бабушки не передала.
К обходу Максим уже вошёл в палату. Кофейный, сильно разбавленный цвет стен, четыре кровати, фикус в майонезном ведёрке на подоконнике. Бабушку он увидел возле окна. Одеяло доходило до подбородка; над ним оставалось маленькое, почти детское лицо. Она смотрела на дверь с таким ожиданием, что стало понятно: смотрит давно.
— Бабуль, я здесь.
Надежда Васильевна не ответила. Только вытащила руку из-под одеяла и протянула к Максиму. Держала её на весу, пока он шёл к кровати, пока не подошёл совсем близко и не взял её ладонь в свою. Бабушка встретила его молча, этим единственным движением.
Скоро Максим ориентировался в больнице лучше, чем в цехе. День делился на процедуры и хлопоты, а не на утро и вечер. У аптечного киоска внизу очередь собиралась раньше, чем его открывали; открытие обычно задерживалось. Люди сообща разбирали врачебные каракули на листочках. В отделении был один противопролежневый матрас, уже занятый. За другим пришлось ехать через весь город в магазин медтехники, а потом полдня прилаживать покупку к панцирной сетке кровати.
Самой тяжёлой частью оказалась квота. Заведующий, крупный мужчина с красными от усталости глазами, в третий раз повторял, что собирать документы обязан родственник. Нужны заключения кардиолога и эндокринолога по месту жительства, свежая флюорография. Будут бумаги — подадут на комиссию.
— И сколько после этого ждать? — спросил Максим.
Тот снял очки, помассировал переносицу:
— Тут заранее не скажешь. Ей семьдесят восемь. Каждая неделя в постели против неё работает. Можете ускориться — ускоряйтесь.
В поликлинике талоны разбирали за двадцать минут. Максим ходил на функциональную диагностику, делал копии, заверял их, снова что-то копировал. Однажды всё упёрлось в неверную печать на справке. В больницу он добрался уже ночью, сел у окна и какое-то время сидел не снимая куртки. Потом поднялся: бабушке требовалось сменить пелёнку.
Спать приходилось на железном стуле с деревянным сиденьем. К третьей ночи он нашёл положение, в котором хотя бы не затекала спина. Сначала дежурная сестра не разрешала ему ночевать в палате, но потом перестала его выгонять. А Мария Алексеевна с соседней койки, прооперированная неделей раньше, наблюдала за ним от скуки. На второй день она спросила:
— Ты ей внук, что ли? Один к ней ходишь?
— Пока больше никто не приходит, — ответил Максим.
— Тогда молчи уж.
Мария Алексеевна повернулась к стене. Вечером Максим вернулся из аптеки, и она снова заговорила, теперь обращаясь словно к потолку:
— А у меня трое. И тоже все заняты, у каждого свои дела. Один вот выбрался, двадцать минут побыл. Я ему: посиди ещё немножко. А он мне про парковку — платить за неё надо.
Она рассказала это тому, кто сам уже ночевал возле бабушки на больничном стуле. Двадцать минут у соседней кровати закончились, а его дни в отделении продолжались.
Молодая медсестра Катя научила Максима переворачивать бабушку. Шапочка у неё постоянно съезжала, ногти были обкусаны, зато движения оставались точными. Она остановила его руку: нельзя тянуть за плечо или за ногу, надо вдвоём, через подложенную простыню, по счёту.
— Жалеете её, вот и боитесь сделать движение. А от этих рывков больнее. Уверенно, вместе. Раз, два. Теперь валик за спину, про него не забывайте.
Через неделю Катя уже сама первой здоровалась с ним. Как-то сменщица спросила, кто опять у больной в шестой палате. Катя продолжала заполнять журнал и ответила:
— Внук. Этот к обходу приходит. Остальные только в телефонной трубке заботливые…
