Роман с Вадимом объявились на девятый день. Максим встретил их возле лифта. Роман был в короткой кожаной куртке и всё перекладывал ключи от машины из одной ладони в другую. Вадим принёс пакет бананов из супермаркета внизу; очки и вся его аккуратность словно не имели отношения к больничной сутолоке.
— Ты тут поселился, что ли? — бросил Роман.
На пороге палаты оба задержались и посмотрели сначала в сторону окна. Потом Вадим поставил бананы на тумбочку, а Роман громко принялся подбадривать бабушку, будто она плохо слышала:
— Ну ты устроила нам! Мать на таблетках, все на нервах. Давай поправляйся уже.
— Знаю, — ответила Надежда Васильевна.
Роман поискал глазами место, не нашёл и остался стоять. Вадим устроился на краешке свободной соседней кровати, поправил очки. Заговорил негромко, с извиняющейся вежливостью. Пока бабушка здесь, квартира стоит пустая, без присмотра. Он хотел бы уточнить, где хранится документ со сведениями о зарегистрированных жильцах.
— В правом ящике серванта. Тебе она для чего?
— Вдруг понадобится справка, лучше заранее знать.
Вадим улыбнулся. Оставался ещё вопрос, который он хотел задать заодно, чтобы не приходить второй раз:
— Доверенность кому-нибудь выдавали? Если нужно в банк сходить или документы получить, а вы не можете?
Шуршание пакета у Марии Алексеевны оборвалось. Роман уже стоял у выхода и добавил свой вопрос:
— А зарегистрирован кто у тебя? Кроме тебя самой никого? Точно?
— Никого.
— Вот и хорошо.
Телефон в его руке щёлкнул раза три. В кадр по очереди попали окно, стена, дверь.
— Снимаешь зачем?
— Матери покажу, в каких ты тут условиях.
Максим сам не понял, почему посмотрел на время при их появлении. Когда дверь закрылась, снова взглянул на часы. Восемь минут. Он вышел следом и догнал Вадима в коридоре.
— Ты хоть спроси, что с квотой. Кардиолог, эндокринолог, флюорография — всего не успеваю один. Отпуск у меня за свой счёт, и бесконечно он не продлится.
Вадим снял очки, подышал на линзу, вытер её шарфом.
— Макс, ну извини. Ты взялся быть самым добрым, тебе и заниматься. У меня ипотека и двое детей.
Надев очки, он прибавил:
— И поменьше возле неё крутись. Ещё решат, что у тебя свой интерес.
Вечером в отделении погасили общий свет. Над дверями остались дежурные лампы, бабушка задремала. Максим занялся её тумбочкой и под полотенцем, рядом с коробкой для термометра, увидел знакомую клеёнчатую записную книжку. Потёртые углы, растянувшаяся резинка. Он собирался посмотреть телефоны, но до последних страниц сразу не дошёл.
Впереди стояли даты. После каждой — короткая запись. По ровным строчкам узнавалась рука человека, привыкшего точно считать метраж и раскладывать лекала. В один день он привёз лампочки, в другой заменил прокладку в кухонном кране. Приехал с ночёвкой, поклеил обои в спальне. Не смог выбраться из-за работы, зато двадцать минут разговаривали по телефону. Доставил две пачки лекарства от давления.
Страницы хранили около двух лет его жизни, которой он сам такого значения не придавал. Выходные как выходные: дорога, мелкий ремонт, возвращение. Половину этих приездов Максим уже не помнил. А бабушка помнила и каждый отмечала. Он листал дальше, не в силах остановиться, и нигде не встречал других имён. Ни Романа, ни Вадима, ни Ольги. Может, Надежда Васильевна записывала только его. А может, больше нечего было записать.
Возле некоторых строк справа виднелись карандашные числа. Максим не понял, что они означают. Решил, что это показатели давления, закрыл книжку и снова перетянул резинкой. Вернул под полотенце, стараясь положить как было. Потом вытянул ноги со своего железного стула и смотрел на светлую щель под дверью. Так и сидел, пока по коридору не прогрохотала каталка…
