Я вернулась в свою квартиру, но свекровь уже выбрасывала мои вещи с балкона

Во дворе Валентина Юрьевна оставила соседский кружок и пошла ко мне с видом общественного обвинителя. За ней, соблюдая расстояние, потянулись пенсионер с собачкой, молодая женщина с коляской и плотный мужчина в спортивной куртке. Последнего я прежде в нашем доме не встречала.

— Оксана, нам уже всё известно, — начала соседка, поправляя шапку. — Светлана Романовна целую неделю рассказывала, как вы сына её в приживалах держали. Денег у вас выпрашивал, слова лишнего сказать не смел. Наконец бедняга жильё купил, мать к себе забрал — а тут вы с полицией! Старого человека на улицу выставлять собрались. Разве так люди поступают?

Я остановилась перед ней.

— Валентина Юрьевна, вы ведь помните, когда я купила эту квартиру. Лифты ещё не запустили, а вы приходили ко мне жаловаться на утренний шум от монтажников. С тех пор квартиру никто никому не продавал. Через час участковый вам остальное расскажет. Повремените с приговором, а то здороваться потом будет неудобно.

Она открыла рот, но ответа не нашла. Молодая мама робко хихикнула и немедленно занялась детским одеяльцем, будто только его и собиралась поправить. Мужчина в куртке, напротив, разглядывал меня с таким вниманием, словно хотел запомнить лицо. Потом отошёл к воротам, вытаскивая телефон.

О мужчине в спортивной куртке я подумать не успела: в кармане завибрировал телефон. Денис писал с балкона Галины Ивановны, отделённого от нашего только тонкой перегородкой матового стекла. Он слышал, что бабушка плачет на балконе и разговаривает с отцом по громкой связи. По словам Дениса, Виктор велел ей выбросить мои вещи, чтобы я поняла, кто здесь хозяин.

Я вскинула голову. Балконная дверь распахнулась, и Светлана Романовна вышла с громадным пакетом, придерживая полы моего халата. Миг спустя в воздухе закружились платья. Тёмно-зелёное — в нём я выступала на отраслевой конференции. Лёгкое льняное, купленное в курортном городе. Бордовое вечернее, которого я так ни разу и не надела. Ветер распускал их, как огромные цветы, и неторопливо укладывал то на газон, то на детскую горку, то на автомобильную крышу.

Люди ахнули разом. Пенсионер отступил вместе с собачкой, молодая мама торопливо развернула коляску. А сверху уже вытряхивали второй пакет — с рабочими папками. Документы фирмы разлетались веером. Акт приёмки лифтового оборудования, подписанный мною, опустился перед Валентиной Юрьевной. Она машинально подобрала его, словно упавший кленовый лист.

Потом над перилами показалась перевязанная бечёвкой картонная коробка. Та, где Денис держал все свои награды. Даже первую маленькую медаль за третье место на районном турнире — когда-то он и купаться ходил, не снимая её. При виде падающей коробки у меня внутри всё оборвалось.

— Там кубки вашего внука! — крикнула я.

Коробка перевернулась в воздухе и скрылась в густой сирени под стеной. Ответом был глухой треск ветвей.

Свекровь подалась через перила. Лицо у неё покраснело, блестело от слёз, искажённое яростью. Будто она уже знала, что ошиблась, но признать это себе не позволяла. Голос, приученный перекрикивать очередь, заполнил двор — таким объявляют последний звонок перед началом спектакля.

— Взрослеть надо, Оксаночка! Ищите с сыном себе съёмное жильё. Довольно на моей доброте жить!

Двор затих. Умолкла даже собачка. Зато отчётливо хлопнула форточка наверху: ещё один сосед торопился высунуться и увидеть продолжение.

— Вы о чём? Это моя квартира! — вырвалось у меня.

Театральной выучки у меня не было, но голоса хватило на весь дом, от подвала до крыши.

— Твоя? — Свекровь зло, коротко рассмеялась, вытирая щёки рукавом моего халата. — Здесь твоих только тряпок и было, Оксаночка. Вон они, на траве. Сейчас позвоню в полицию — пусть забирают тебя. В чужую квартиру рвёшься, мать мужа стращаешь. Ещё посмотрим, чья возьмёт!

Она достала из кармана телефон и на виду у всех набрала короткий номер. С балкона уходить не стала. Адрес диктовала громко, чтобы слышали внизу, требовала немедленно приехать, называла меня невесткой-аферисткой и уверяла, что её жизни угрожает опасность.

Я стояла среди разлетевшихся платьев и ощущала почти облегчение. Унизить меня у неё не получилось. Полиция теперь ехала по её собственному вызову; значит, свои бумаги ей придётся предъявить тем, кто сумеет их прочитать.