Я уверял мастера, что запертых комнат у нас нет, но после его сообщения из подвала вызвал полицию

Он признал, что помог Максиму спустить Дмитрия. Утверждал, что тот пытался вырваться из кабинета, а Максим ударил его по голове тяжёлым предметом. Пока Дмитрий был без сознания, ему связали руки и ноги.

— Антон говорит, что рассчитывал на освобождение через несколько часов, — сообщил Зайцев.

— Для короткого разговора понадобились четыре замка?

— Так ему якобы объяснили. А потом, по его словам, отступать было поздно.

Налоговый долг Антон тоже перестал защищать. Деньги, которые он получил от меня, предназначались людям из подпольных ставок. Он назвал посредников и адрес, куда собирался привезти наличные, если перевод не получится. Сведения сразу направили в другое подразделение.

— Он пытается выторговать себе более мягкое положение, — сказал следователь. — Но признанное участие в похищении этим не отменить.

Людмила отрицала дольше. Плакала, обвиняла мужа, брата и мать, говорила, что боялась за Антона и не понимала, до чего дошло дело. Зайцев показал переписку с её вопросами об оформлении наследства. После этого она признала, что знала о возможной смерти.

Объясняла она это словами Оксаны: я тяжело болен и скоро умру в любом случае. Капсулы будто бы только ускорят неизбежное и избавят меня от мучений.

— Удобно они себе всё объяснили.

— Людмила повторяет, что не покупала препарат и не определяла дозу. Однако знала об опасности и не остановила мать: ей требовались деньги.

Зайцев сообщил и о том, на что Людмила рассчитывала после получения наследства.

— Она признала, что надеялась погасить долги Антона.

Оксана с Максимом продолжали молчать. После полуночи приехал адвокат жены — известный юрист, привыкший вести имущественные и семейные споры состоятельных клиентов. Он потребовал прекратить разговоры с доверительницей и предположил, что тайную комнату построили без её ведома.

Зайцев показал, как Оксана после возвращения проверяет замки и спрашивает пленника, жив ли он. О полном неведении адвокат больше не говорил. Теперь он утверждал, что она знала о комнате, но боялась сына и сама освободить Дмитрия не могла.

— Уже делает виноватым Максима, — сказал я.

— Теперь они начнут объяснять свои поступки давлением друг на друга, — ответил Зайцев.

Около двух часов ночи он официально объявил о задержании Оксаны и Максима по подозрению в похищении, незаконном лишении свободы и покушении на убийство.

Оксану повели первой. Двое сотрудников сопровождали её; наручники на запястьях прикрывала лёгкая куртка. Она держалась спокойно, всё ещё стараясь сохранить достоинство и не обнаружить страха. У входной двери остановилась передо мной.

— Пожалеешь об этом.

— О чём именно?

— Отдал всё чужим, погубил собственных детей.

— Они сами выбрали, что делать.

— Ты их не любил. Компания всегда значила для тебя больше семьи.

— Тогда вы не жили бы столько лет на мои деньги.

Лицо её исказилось.

— Тебе хотелось, чтобы мы до конца жизни спрашивали разрешения!

— Мне хотелось, чтобы вы не воровали и не убивали.

Оксана отвернулась. Максим сопротивлялся дольше: требовал постановление, спорил с сотрудниками, кричал, что Павел мной управляет. В прихожей он обратился ко мне.

— Папа, останови их. Ещё можно всё исправить.

— Каким образом?

— Верну деньги. Откажусь от компании. Всё сделаю, как скажешь.

— И дни Дмитрия в подвале вернёшь?

Сын заговорил тише.

— Я не собирался его убивать.

— А меня?

Он промолчал.

— Ты знал о капсулах. Видел, что мне хуже. И жаловался, что слишком медленно.

— Мама уверяла, что от них не умирают.

— За ужином ты говорил другое.

— Я был в панике.

— Из-за денег. Не потому, что мог потерять меня.

Его вывели. Ирину, Людмилу и Антона в ту ночь не задержали: изъяли телефоны, обязали являться по вызову и запретили выезд из региона. Все понимали временность этих мер. Ирина отправилась к родителям; Людмила с Антоном уехали порознь, даже не сев в одну машину.

Перед уходом дочь попросила поговорить без остальных. Зайцев дал нам несколько минут и остался неподалёку. Людмила стояла в прихожей, прижимая к груди сумку.

— Папа, понимаю, ты мне не веришь.

— Здесь ты права.

— Я не хотела, чтобы ты умер.

— А ты каждый день видела, как я работаю.

— Ты слабел.