Скорая вылетела из посёлка с включённой сиреной. Марина следила за монитором, за цифрами, за цветом губ, за тем, как линия на экране то выравнивается, то снова тревожно прыгает. Сирена рвала вечерний поток, машины нехотя расходились, и в этом воющем коридоре она вдруг подумала, что яд бывает не только в капсулах. Его можно спрятать в старой игрушке. Можно подливать словами. Можно годами кормить им тех, кто сидит с тобой за одним столом…
До больницы они добрались почти без остановок. Арсен стал тяжелее, сознание его мутнело, пальцы цеплялись за край носилок, будто он пытался удержаться в мире, который уже отплывал.
Приёмное отделение встретило привычным шумом: запах хлорки, быстрые шаги, металлический стук каталок, обрывки чужих тревожных фраз. Этот хаос Марина понимала — здесь он работал на спасение.
— Токсикология! — сказала она дежурному врачу, передавая карту. — Подозрение на внешнее токсическое воздействие. Отёк гортани, гипотония, брадикардия. Жена говорит об аллергии, но клиника не совпадает.
— Приняли, — ответил реаниматолог, уже проверяя зрачки. — В третью. Быстро.
Двери закрылись. Марина осталась в коридоре с пустыми руками, и только тут почувствовала, что спина мокрая, а колени подрагивают. Илья прислонился к стене, побледневший и непривычно молчаливый.
— Ну ты сегодня, Марина Андреевна, как танк, — выдохнул он. — Я думал, эта блондинистая беда нас с крыльца не выпустит.
— Выпустила бы. Люди храбрые, пока их не связывают с уголовным делом.
Марина стянула перчатки, выбросила их и потёрла виски.
— Поехали. Смена сама себя не закроет.
День потянулся серой лентой. Пожилая женщина с давлением, подросток с разбитой бровью, ребёнок с высокой температурой, пустой вызов, ещё один настоящий. К вечеру они вернулись на подстанцию. В комнате отдыха пахло разогретой едой, дешёвым кофе и усталостью, которая не выветривается.
Марина несколько раз доставала телефон и снова клала его экраном вниз. Тарас молчал. Это молчание было привычным, но теперь в нём появился новый оттенок: не равнодушие, а будто осторожность человека, который ждёт, когда ему сообщат плохую новость.
Степан Юрьевич ел из контейнера сосредоточенно, будто выполнял важную службу.
— Марин, — сказал он, ткнув вилкой в воздух, — ты с утра сама не своя. Из-за богатого пациента? Или из-за той коробки, про которую ворчала?
Марина сидела у окна, глядя в телефон. Тарас так и не позвонил.
— Из-за коробки. Там старая игрушка. Свекровь увидела — чуть не рухнула. Говорит, медведь Тараса, который пропал тридцать лет назад.
— Тридцать? — водитель присвистнул. — Неспешная доставка.
— Частная служба. Обратного адреса нет.
Степан Юрьевич прищурился. В его взгляде появилось то выражение, с которым люди, много видевшие, обычно говорят неприятные вещи.
— Не люблю я подарки без отправителя. Или больной человек развлекается, или…
Он поднял палец.
— Или женщина на стороне.
— Какая ещё женщина? При чём тут медведь?
— А при том. Мужик где-то крутит роман, дамочка шлёт знак. Не прямо, а так, чтоб жена голову ломала, а муж понял. Командировки — лучший занавес.
Марина попыталась представить Тараса нежным, внимательным, живым рядом с другой. Образ не хотел складываться. Дома он был скорее мебелью, чем мужчиной.
— Ему на меня времени нет.
— Поэтому и удобно, — философски сказал водитель. — А медведь кто знает что значит. Может, их тайный пароль. Может, подарок с прошлой встречи.
Версия была нелепой, но утренний звонок Тараса, пустой адрес, белое лицо свекрови вдруг легли рядом и стали похожи на узор, который раньше не удавалось разглядеть.
— Спасибо за поддержку.
— Я не поддерживаю. Я реальность показываю.
Их прервал диспетчер.
— Кравченко, ты ещё не ушла?
— На месте. Выезд?
— Нет. Тебя в токсикологию зовут. По утреннему пациенту вопросы. Корпус рядом, зайдёшь?
Марина поднялась. Сердце почему-то неприятно сжалось.
В отделении было тихо. Мониторы пищали ровно, будто кто-то отсчитывал чужие жизни по каплям. Заведующий, Андрей Олегович, встретил её в коридоре с усталым, но довольным лицом.
— Кофе не предлагаю, он у нас преступно плохой. Но ты сегодня очень вовремя вмешалась.
— Что с Арсеном Тимофеевичем?
— Жив. Стабилизировали. И ты попала в точку: не аллергия. Даже не случайная реакция.
Андрей Олегович говорил тихо, но в его голосе чувствовалась та осторожность, которая появляется у врачей, когда медицинская история внезапно становится криминальной. Он уже не просто обсуждал пациента — он взвешивал каждое слово.
Он понизил голос.
— Анализы показали редкий синтетический токсин. Действует медленно, копится, маскируется под аллергию или сердечные сбои. Если бы он остался дома, к утру мы бы обсуждали остановку сердца…
