— Олесенька, послушай, — мягко, но твердо повторил он. — Я всё оформил два месяца назад. И хочу, чтобы ты заранее знала главное. Не всё, но главное.
Она резко покачала головой.
— Мне не нужно никакое наследство. Мне нужен ты. Только ты.
На его лице появилась усталая улыбка. В ней было столько любви, что у Олеси защипало глаза.
— Я знаю. Потому и говорю с тобой, а не с ними.
Он поднялся, подошел к старому шкафу, достал из нижнего отделения тонкую папку. Вернувшись, положил ее на стол, но открывать не спешил.
— Мои дочери считают, что я уже ничего не понимаю, — произнес он после паузы. — Думают, старик ослеп, оглох и не замечает, как они ходят вокруг меня кругами. Ганна недавно предлагала помочь с документами. Мирослава интересовалась, где у меня что хранится. Лидия вдруг решила, что ей надо чаще бывать у меня дома, помогать по хозяйству.
Олеся сжала губы.
— Им не ты нужен.
— Знаю.
— Тогда зачем ты терпишь?
— Потому что они мои дети, — тихо ответил дед. — И потому что часть их жадности — моя вина. Я слишком долго думал, что любовь — это давать всё, что просят. Не научил их ценить то, что достается трудом.
Он открыл папку. Листы внутри были сложены ровно, как будто каждая бумага тоже была частью механизма.
— Квартиру я разделил между дочерьми поровну. Старый автомобиль тоже. Пусть забирают. Они этого ждут.
Олеся нахмурилась. Внутри кольнуло не из-за квартиры — она действительно не думала о ней. Ей стало больно от того, как спокойно дед произносил: «они этого ждут».
— А мне?
— Тебе достанется дом.
— Какой дом?
