К дому деда она подошла около восьми. Поднялась по знакомой лестнице, но позвонить не успела. Дверь открылась сама.
Степан Лукьянович стоял на пороге в старом домашнем халате. Волосы были растрепаны, лицо осунулось, под глазами темнели круги. Но взгляд оставался ясным, цепким, внимательным.
— Заходи, внучка.
Она вошла, и привычный запах часов и масла встретил ее так же, как всегда. Только в этот раз рабочий стол, обычно аккуратно освещенный лампой, выглядел заброшенным: инструменты лежали не на местах, шестеренки рассыпались по зеленой салфетке, рядом стояла недопитая кружка чая.
Дед прошел на кухню. Олеся последовала за ним, чувствуя, как тревога поднимается все выше.
— Чай? — спросил он.
— Дедушка, не надо делать вид, что всё обычно. Ты позвонил в такую рань и попросил молчать. Скажи мне прямо: что случилось?
Он сел напротив. Положил руки на стол. Пальцы у него чуть дрожали, и это испугало Олесю сильнее всего. Эти руки, казалось, не дрожали никогда. Они могли удержать мельчайший винтик, выправить погнутую ось, собрать механизм, который казался безнадежным.
— Я хочу поговорить о завещании, — сказал он.
Слово прозвучало глухо, будто кто-то положил на стол тяжелый камень.
— Нет, — сразу выдохнула Олеся. — Не надо. Ты здоров. Ты еще долго будешь жить.
— Послушай меня.
— Дед…
