Спала она плохо. Двор жил новыми звуками: сначала из бани доносились приглушённые голоса, будто мужчины спорили и боялись потревожить её дом; потом всё стихло. Только Вихор иногда брякал цепью, обходя своё привычное царство от калитки до поленницы. В полночь пошёл дождь — тихий, тёплый, августовский. Он шуршал по крыше, по листьям капусты, по старой жести на сарае. Орина лежала, глядя в темноту, и спрашивала себя, что же она делает. Двенадцать лет одиночества, двенадцать лет осторожности — и вот теперь вся деревня будет смотреть на неё как на сумасшедшую.
Но перед глазами стояли руки Марко. Не кривые руки вора, не ленивые руки побирушки, а тонкие, длиннопалые, словно когда-то привыкшие держать карандаш и чертёж, а потом насильно приученные к кайлу. И ещё взгляд Левко — тяжёлый, молчаливый, в котором было не зло, а стыд за то, что ему приходится проситься под чужую крышу. Данило тоже стоял перед ней, совсем мальчишка, с голодной настороженностью в плечах. Орина не пожалела. Ни тогда, в первую ночь, ни позже. Просто поняла: если человек просит не жалости, а работы, прогнать его труднее, чем впустить.
Утро выдалось серым. Дождь прибил пыль, и воздух над деревней запах мокрой полынью, сырой землёй и остывающим летом. Орина проснулась по привычке в четыре, не зажигая лампы. Тело отозвалось ломотой, но в голове сразу кольнула мысль: ушли? Топоры прихватили? Она накинула старый Степанов пиджак, вышла на крыльцо и увидела пустой двор. Вихор сидел у калитки спокойно, даже хвостом шевельнул. Баня была распахнута.
У поленницы на чурбаке сидел Марко. В одной нательной рубахе, босой в старых сапогах, он точил топор. Не торопился, не суетился — вёл бруском по металлу так внимательно, будто прислушивался к разговору стали с камнем. Рядом уже лежали коса и два серпа, наточенные и готовые к работе.
— Доброе утро, хозяйка, — сказал он, не оборачиваясь. — Инструмент у вас запущен. Лезвие завалено, ржавчина въелась. Таким не работать, а руки калечить.
Орина поставила пустые вёдра на землю.
— Какой был, таким и пользовалась. Двенадцать лет мужской руки не видел.
Марко поднял глаза. В них не было ни усмешки, ни жалости.
— Теперь увидит. Левко с Данилом сарай смотрят. Крыша долго не простоит, если до осени не укрепить.
Из сарая как раз вышли двое. Левко вытирал ладони ветошью, Данило выглядел виноватым, будто его застали не за работой, а за кражей.
— Орина Семёновна, — сказал Левко, кивнув на просевшую крышу, — балки в углу подгнили. Подпорки надо поставить, жердей из леса натаскать. И забор сразу делать, пока земля мягкая.
Орина только кивнула. Благодарить было рано: в деревне благодарность появляется не от красивых слов, а от законченного дела.
— Умывайтесь. Завтракать будете, а потом за работу.
За столом сидели тихо. Она поставила картошку, квашеную капусту, крынку молока. Мужчины ели по-разному, и Орина, всю жизнь читавшая людей не хуже погоды, это заметила. Марко отламывал хлеб маленькими кусками, аккуратно, будто боялся уронить крошку. Левко ел быстро, слишком быстро, как едят там, где тарелку могут отнять. Данило держался ближе к краю лавки и всё время косился на окно, вздрагивая от каждого скрипа.
— За что тебя, Данило? — вдруг спросила Орина.
Парень поперхнулся молоком, покраснел до ушей. Марко отложил ложку.
— За зерно, Семёновна, — ответил он вместо него. — Голодно у них было. Семья большая. Мать одна тянула. Унёс мешок с общего тока. Дали срок. Год отработал, потом вышел по амнистии.
Орина посмотрела на Данило. Двадцать три года — ровесник Остапу, если бы тот вернулся. Старая боль поднялась, как заноза под ногтем. Она отвела глаза.
— Работайте. Кирилл придёт — бумаги покажете. А мне в местную контору надо, молоко сдавать…
