Они вошли во двор осторожно, будто боялись спугнуть доверие, которое им только что дали взаймы. Орина закрыла калитку и на мгновение задержала ладонь на верхней жерди. Холодок прошёл между лопатками. Она понимала, что нарушила неписаный закон того времени: не впускать в свою жизнь людей с клеймом, даже если клеймо поставлено чужой рукой и давно выцвело на бумаге. Но понимала и другое: причины не открыть калитку у неё не нашлось.
Не прошло и четверти часа, как у забора появилась Параска. Заходить она не стала, только перегнулась через жерди так, что платок съехал на затылок.
— Орина, ты совсем голову потеряла? — зашипела она. — Это же бывшие каторжники! Ночью придушат тебя, корову уведут, дом обчистят. Кирилл Павлович уже знает, завтра с утра явится.
Орина в это время выливала в таз горячую воду у бани. Даже не обернулась.
— Иди домой, Параска. У меня забор лежит, сарай течёт, а твой Кирилл умеет только бумаги писать да у деда Семёна самогон искать.
— Ну смотри, не говори потом, что тебя не предупреждали.
Параска плюнула в пыль и поспешила прочь, придерживая юбку. Орина проводила её взглядом, потом вошла в избу, достала из печи большой чугунок кислых щей, нарезала хлеба — больше, чем отрезала бы для себя за два дня, — и вынесла на крыльцо пристройки. Мужчины уже успели умыться. В сумерках их лица, смытые от дорожной пыли, перестали казаться страшными. Они выглядели не опасными, а старыми, хотя ни один из них ещё не был по-настоящему стар.
— Ешьте, — сказала Орина. — Ложки в сенях, на полке. Спать будете в бане, на полках. Сена свежего подстелила. Завтра подниму рано. Тогда и посмотрим, чего стоят ваши слова.
Она ушла в дом и закрыла дверь только на крючок. На засовы не стала. Сама не могла бы объяснить почему. Может, потому, что те, кто прошёл дальние лагерные работы и всё ещё умеет говорить спокойно, не станут ночью воровать у вдовы чугунок щей…
