— Что ж, — Марко аккуратно сложил лист. В голосе его не было обиды, и от этого Орине стало ещё больнее. Там была только старая, привычная обречённость. — Сын прав по-своему. Для его мира мы как сажа на белой скатерти. Семёновна, завтра уйдём. До станции доберёмся, там перезимуем, а весной найдём работу. Хозяйство у тебя крепкое. Справишься.
— Сядь, — сказала Орина.
— Не надо, — заговорил Левко, не садясь. — Мы понимаем. Кровь — это кровь. Сын один, а нас на любой дороге по трое таких. Не ломай себе жизнь с Назаром.
Орина подошла к нему, взяла за рукав фуфайки и с силой усадила обратно.
— Слушайте меня. Все трое. Я сына растила человеком, а не человеком с чистой анкетой вместо сердца. Если он стесняется материного дома и тех, кто в этом доме честно хлеб зарабатывает, значит, плохо я его растила. Значит, не в те стены он собирается приехать.
— Семёновна, — тихо вставил Данило.
— Молчать. В этом доме хозяйка я. Калитку открывала я. Не от глупости и не от жалости, а потому что причины не открыть не было. И теперь причины выгнать у меня тоже нет.
Она взяла письмо, разгладила ладонью.
— Он пишет: «Прогони». А я напишу: «Приезжай и посмотри». Если увидит в вас только прошлые статьи, а не людей, которые деревню от беды спасали, значит, нет у меня сына в этом доме. Есть городской специалист, которому паровое отопление заменило совесть.
Марко долго смотрел на неё.
— Ты понимаешь, он может не приехать вовсе?
— Значит, это будет его выбор. Я свой сделала в августе. И менять его под чужую дудку не стану. Даже если дудка родного сына.
Вечером она долго писала ответ. Не оправдывалась, не просила, не плакала на бумаге. Просто рассказала, кто живёт у неё в доме, что эти люди сделали, как работали, как спасали скот и ловили бандита. Написала, что не прячет их и не стыдится. Что двери для Назара открыты, но не ценой предательства. Перо скрипело по бумаге, буквы выходили крупными, неровными, злыми.
Две недели тянулись в напряжённом ожидании. Деревня, конечно, узнала о письме. Уляна не умела носить новости молча. Параска прибежала на следующий день и кричала через забор:
— Опомнись, Семёновна! Сын — последняя кровь. Отвернётся — кто тебе глаза закроет? Спрячь мужиков в лесу на недельку. В землянке пересидят, пока Назар гостить будет. Мы молчать станем, честное слово.
Орина чистила снег у ворот и даже не подняла головы.
— Сама в лесу посиди при таком морозе. В моём доме прятаться некому.
Ответ от Назара пришёл в конце месяца. Он был короткий, сухой: раз мать выбрала чужих людей, ноги его в деревне не будет. Прощай. Орина прочитала письмо на крыльце. Не плакала. Просто долго смотрела на серую линию леса, туда, где когда-то навсегда исчез её Степан. В груди было пусто, как в выстуженном амбаре.
Она вошла в дом. Мужчины сидели за столом и всё поняли по её лицу. Марко поднялся.
— Прости нас, Семёновна. Если бы мы тогда не пришли…
— Если бы вы тогда не пришли, — перебила она, — я бы этой зимой в холодной горнице от тоски умерла. А теперь я живая. И дом мой живой.
Она достала из шкатулки боевую награду Степана, положила рядом с письмом сына.
— Вот что. В феврале свадьбу играть будем.
Данило поднял голову так резко, будто услышал выстрел.
— Какую свадьбу?
— Твою, если ума хватит не испугаться. Я с дедом Мироном говорила. Внучка его Маруся на тебя уже месяц смотрит так, что только слепой не заметит. Девка хорошая, работящая. Дед не против. Сказал: молодой, но хребет есть. Значит, будем не письма ждать, а жизнь строить. Здесь.
Данило покраснел, Левко впервые за много дней рассмеялся, Марко отвернулся к окну, чтобы скрыть лицо. Орина смотрела на них и понимала: кровью семья не исчерпывается. Иногда роднее становятся те, кто вошёл в твой двор чужим, а остался потому, что не предал…
