Санаторий вернули Марине весной, но не тем санаторием, каким она его помнила. Часть оборудования успели вывести, часть счетов оказалась заморожена в судебных спорах с фирмой, зарегистрированной за границей, и восстанавливать пришлось буквально с нуля. Оля, к тому времени окончательно перебравшаяся из области, занималась всей бумажной войной, наследственными долями, снятием арестов, восстановлением реестровых записей.
А по вечерам садилась рядом с отцом на кухне и рассказывала, каких слов сама от себя не ожидала выучить за этот год. Кирилла, сына Марины, вернули матери не сразу. Потребовалось еще полгода опеки и психологического сопровождения.
Потому что мальчик, которому все эти годы говорили, что мама бросила его и уехала, поначалу не мог поверить, что перед ним действительно она, и на первых встречах прятался за спину бабушки. Марина не торопила его, приходила каждый день, садилась поодаль, разговаривала о пустяках, приносила рисунки, которые сама рисовала для него по вечерам. И через два месяца он впервые сам подошел и взял ее за руку.
Прошло пять лет. Павел Андреевич шел по территории санатория в посёлке за лесом, того самого, который теперь принадлежал Марине, и с трудом узнавал прежние обшарпанные корпуса. Их отремонтировали, покрасили, разбили перед главным зданием сад, здесь теперь работал небольшой реабилитационный центр для людей, переживших тяжелые кризисы.
Идея, которую Марина выносила сама за долгие месяцы, пока восстанавливала документы и свое право на собственную жизнь. На фасаде висела скромная табличка «Центр поддержки в память о Лидии Михайловне Савчук», которая не молчала, когда молчать было проще. Навстречу ему по дорожке бежал мальчик, лет двенадцати, худой, длинноногий, с рюкзаком за плечами.
«Дядь Павел! — крикнул он и с разбегу обнял его за пояс. — Мама сказала, вы сегодня приедете». «Кирилл, ты вырос за месяц еще на голову!» — засмеялся Павел Андреевич.
Из дверей главного корпуса вышла Марина, уже не та изможденная женщина с потрескавшимися губами, а спокойная, уверенная, с седой прядью на виске, которую она давно перестала закрашивать. Следом за ней шла Валя, которая три года назад уволилась из больницы и теперь заведовала здесь медицинской частью, и Галина Фёдоровна, приезжавшая сюда каждое лето погостить и до сих пор державшая на подоконнике в своей комнате те самые три тетради, уже не как улику, а просто как память. «Павел Андреевич!» Марина подошла и обняла его крепко, коротко, как обнимают самых близких людей.
«Я все думаю, что было бы, если бы вы тогда не закрыли дверь». «Я тогда сам не понимал, зачем это делаю», — признался он. «Просто было чувство, что кто-то очень не хочет, чтобы вас услышали».
«А меня как раз нужно было услышать», — сказала она. «Единственный раз в жизни меня наконец услышали». «Пап, кстати», — сказала подошедшая следом Оля, обнимая отца за плечи.
«Я тебе говорила, что в области приняли новый закон, обязывающий проверять обстоятельства подобных утоплений тщательнее? Наше дело в пояснительной записке упоминали как пример». «Не говорила», — улыбнулся Павел Андреевич.
«Но я рад это слышать».
