На следующее утро мама впервые за всё время принесла мне кофе. Она сварила его в старой медной турке, поставила чашку на журнальный столик и задержалась у двери. Пальцы у неё заметно дрожали, а взгляд то и дело возвращался к моим рукам.
Я отпил совсем немного. Вместо привычного вкуса почувствовал резкую химическую горечь и сразу понял, почему мама не уходит. Прикрыв глаза ладонью, я изобразил ещё один большой глоток; она внимательно проследила за каждым движением и только после этого направилась в ванную.
Несколько секунд чашка оставалась у моих губ, а мы молча наблюдали друг за другом. Мама пыталась выглядеть безучастной, но слишком напряжённо держала блюдце и почти не моргала. Страшным был не столько вкус напитка, сколько спокойствие, с которым родной человек ждал, подействует ли добавленное средство.
Едва её шаги стихли, я добрался до кухни и вылил напиток в раковину. На дне чашки остался густой грязно-белый осад из крупинок, растворившихся не полностью. Значит, родным надоело ждать естественного конца придуманной болезни, и кто-то решил приблизить его собственными руками.
Я действовал так же собранно, как при работе с опасным предметом. Сфотографировал осадок с нескольких сторон, затем лезвием осторожно собрал его в маленький пакет с застёжкой. Пакет спрятал во внутреннем кармане служебного рюкзака, куда домашние обычно не заглядывали.
Только закончив, я заметил, что ладони покрылись холодным потом. На службе опасность обычно имела понятную форму и требовала известной последовательности действий. Здесь же угроза носила мамино лицо, ходила по знакомой кухне и могла снова появиться в любой тарелке или стакане.
Ближе к полудню я позвал всех в гостиную. Опёрся плечом о косяк, сделал дыхание неровным и сообщил, что врачи советуют обсудить паллиативную помощь. В ближайшее воскресенье к нам якобы должен был прийти специалист, чтобы поговорить о моём последнем уходе.
Родные старались сохранять скорбные лица, но их выдавали быстрые взгляды. Они почти поздравляли друг друга молча. Никто из них не догадывался, что встреча, которую они приняли за начало моих похорон, станет началом их собственного разоблачения.
Несколько часов я пролежал на диване, глядя в потолок. В памяти снова звучал мамин деловой расчёт, Павловы планы на бизнес и весёлый голос Кристины, обсуждавшей свадьбу рядом с якобы умирающим братом. Просто уехать в новую квартиру и оборвать с ними связь уже казалось недостаточным: они подделывали бумаги, заложили мою жизнь кредиторам и попытались отравить меня.
Я понимал и другое. Если действовать из ярости, можно самому оказаться за той чертой, которую они перешли. Нужна была помощь человека, способного сохранить холодную голову, и на рассвете я вспомнил слова сослуживца Сергея: хороший сапёр отличается от погибшего тем, что вовремя вызывает поддержку.
Спрятавшись на заднем дворе за кустами сирени, я набрал его номер. Сергей ответил почти сразу, услышал, что речь идёт о срочной опасности, и перестал задавать обычные вопросы. Я рассказал ему о выдуманном диагнозе, документах отца, разговорах за закрытой дверью и подозрительном порошке в кофе.
Он слушал молча. После моего последнего слова в трубке надолго повисла тяжёлая пауза, а затем Сергей заговорил спокойным, жёстким голосом: велел фиксировать каждую реплику, сохранять документы и ни при каких обстоятельствах не отвечать преступлением на преступление. Я должен был вести себя как прежде и не позволить родным понять, что их замысел раскрыт…
