Утром я незаметно выбрался из дома и уехал в старую библиотеку соседнего города. За компьютером в дальнем углу читального зала зарегистрировал новую почту и создал защищённое облачное хранилище, доступа к которому у семьи не было. Туда отправились записи ночных разговоров, видео с признаниями Павла о поддельных дипломах и фотографии осадка из кофейной чашки.
Пожилая библиотекарь Вера несколько раз поглядывала на меня поверх очков. Я объяснил, что собираю материалы для сложного исследовательского проекта, и она больше не задавала вопросов. Когда последний файл загрузился, тревога впервые немного ослабла: теперь даже исчезновение телефона или рюкзака не уничтожило бы доказательства.
Я проверил архив дважды, открыл записи в новом окне и убедился, что они воспроизводятся. Каждому файлу дал нейтральное название с датой и временем, чтобы позднее не перепутать последовательность. Монотонная работа возвращала самообладание: вместо беспорядочного ужаса передо мной складывалась хронология конкретных поступков.
Домой я вернулся около часа дня. Отец сидел на кухне перед новой стопкой бумаг и встретил меня улыбкой, которая не затронула его холодных глаз. На этот раз он предлагал подписать медицинскую доверенность, якобы необходимую каждому пациенту в тяжёлом состоянии.
Достав телефон, я сделал вид, что читаю сообщения, а сам включил фронтальную камеру. Затем взял ручку и снова изобразил слабость: пальцы дрожали, дыхание сбивалось, подпись получилась размашистой. Камера захватила нас обоих и короткую вспышку торжества на лице отца, когда он убирал документ в папку.
Вечером я вышел на крыльцо и услышал громкий смех из гаража. Павел, заметно выпивший, разговаривал по телефону, снова хвастался увольнением и обещал скоро купить внедорожник. А затем произнёс фразу, после которой мне пришлось ухватиться за перила.
— Этот простак и понятия не имеет, что мы всё просчитали ещё несколько месяцев назад, — говорил он. — До его приезда уже знали, кому сколько достанется.
Выходит, моя ложь о болезни лишь изменила сроки. Они ждали выплаты задолго до отпуска и надеялись, что со службы я не вернусь. Именно поэтому на праздничном пороге их потрясло не моё состояние, а сам факт, что я стою перед ними живой.
Я бесшумно вернулся в гостиную и долго сидел на диване, сжав виски ладонями. Утром подбросил им ещё одну приманку: за чаем сообщил, будто показатели крови начинают приходить в норму, а организм неожиданно борется. Мамина чашка остановилась возле губ, и на её лице мелькнула откровенная паника.
Кристина сухо посоветовала не строить иллюзий. Отец напомнил, что временное улучшение ничего не означает, а Павел заговорил о необходимости достойно принять неизбежное. Они словно соревновались, кто убедительнее отнимет у меня надежду.
После обеда я увидел на кухонном столе открытую ритуальную папку. Мама, очевидно, вышла во двор и забыла убрать её. Я перелистал страницы и обнаружил не только самый дешёвый пакет услуг, рассчитанный на малоимущих, но и аккуратные записи на полях.
Мама отметила, что агентству можно не платить заранее: деньги поступят на транзитный счёт уже после смерти. Ниже она вычла минимальные расходы и разделила остаток на три доли — себе, отцу и Кристине. Отдельных строк для воспоминаний, сожалений или хотя бы достойного прощания не было. В их расчётах моя жизнь превратилась в простую арифметическую задачу…
