Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

Артём через три года погиб на другом пожаре в другом городе, а обрывок остался в коробке со слоном. Марина тогда, в шестнадцать лет, стала его изучать тайком по ночам на кухне. Брала бельевую верёвку, садилась под лампу и раскручивала узел в уме. Виток за витком. Повторяла, пока не научилась завязывать так же.

Потом стала ходить по деревне, по старикам, бывшим артельщикам, по рыбакам. Показывала.

— Дядя Фёдор, а вы такой узел видели? А вы, тётя Нина?

Никто не видел, никто не знал. Старики качали головами.

— Чей узел?

— Не знаем. Может, ваш цыганский?

К Гончаровым она не ходила, ей в голову не пришло. Валентина Петровна, мать директора, после пожара будто умерла для деревни, не выходила из дома, ни с кем не разговаривала, а через год и вовсе перестала появляться в магазине. Говорили, что болеет, говорили, что у неё что-то с головой от горя, что артель закрыли, что её жизнь кончилась вместе с артелью.

После похорон она один раз зашла в мастерскую при доме, где когда-то вила свою знаменитую верёвку, а затем почти пятнадцать лет не подходила к станку. А Сергей Гончаров после банкротства артели выкупил артельную землю за бесценок, построил на берегу пилораму, потом гостевые домики для рыбаков из других городов. Стал хозяином, уважаемым человеком. Женился, развёлся, снова женился. Уехал жить в райцентр, в дом у реки, а в деревню приезжал только по делам и к матери.

Марина смотрела на два узла на клеёнке, пока за окном не начало сереть. В кудели всё. Что это значит — в кудели?

Утром приехал участковый. Его звали Денис Кравченко. Он был молодой, лет тридцати, круглолицый, румяный от мороза, и у него была привычка держать за ухом карандаш, а когда он думал, вынимать его и грызть кончик. Участковым в их округе он был всего второй год. До этого служил в областном центре и местных историй не знал.

С ним приехали ещё двое: Павел Степанович Лисовский, старый охотник из соседнего посёлка, тот самый, которого Марина видела вечером на пригорке, и Сергей Гончаров. Марина узнала его сразу, хотя видела вблизи последний раз пятнадцатилетней девочкой. Высокий, плотный, в дорогой куртке, с короткой седеющей стрижкой. Он вышел из машины, огляделся по сторонам, и взгляд его упал на Марину, стоявшую на крыльце. Задержался, двинулся дальше.

— Это она, — сказал Павел Степанович участковому. — Её я видел. Тащила по лесу волокушу, а на волокуше бабка связанная. Валентину Петровну я сразу и не узнал, глазам не поверил, а потом думаю: «Да что ж такое творится?» Пошёл Сергею звонить. Он как раз мать по всей округе искал.

— Мама! — крикнул Сергей и бросился к крыльцу мимо Марины, отодвинув её плечом. — Мама, ты здесь?

В доме он сразу кинулся к кровати, упал на колени рядом с матерью, схватил её перевязанные руки.

— Мамочка, Господи, мамочка родная, я всю ночь тебя искал, всю ночь по лесу ездил. Ты же из машины вышла, пока я на заправке был. Помнишь? Я вернулся, а тебя нет. Я с ума сходил.

Валентина Петровна смотрела на него. Марина видела её глаза из-за спины участкового. Это были глаза человека, который смотрит на огонь.

— Валентина Петровна, — сказал участковый, вынув карандаш из-за уха. — Расскажите, пожалуйста, что с вами случилось?

Пожилая женщина долго молчала. Сергей держал её за руки, держал крепко.

— Я ушла, — сказала она наконец. — Сама ушла, заблудилась.

— А верёвка? Фельдшер пишет, что у вас следы на руках от верёвки.

— Не помню, — сказала Валентина Петровна. — Ничего не помню.

Сергей поднялся с колен и обернулся к участковому. Лицо у него было мокрое.

— Вы же видите, в каком она состоянии, — сказал он сдавленно. — Она уже год такая, забывает всё, путается. Я к врачу её вёз, к неврологу. У нас запись была. Я на заправке вышел на пять минут, а она открыла дверь и ушла. Я всю ночь искал, а утром мне Павел Степанович звонит, говорит: «Видел». Видел, как её цыганка в деревню тащила, связанную.