Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

— Я хочу знать, что вы с моей матерью сделали, — сказал он громко. — Зачем вы её связали? Вам что нужно было? Пенсия её, карточка, дом?

— Я её нашла, — сказала Марина. — У кордона, привязанную к столбу. Я её развязала и привезла.

— Привязанную к столбу, — повторил Сергей. — Кто же её привязал, по-твоему?

Марина смотрела на него. Она знала ответ. Она знала его так же точно, как знала собственное имя. Но за спиной у неё стоял участковый, который грыз карандаш и переводил взгляд с одного на другого. Стоял Павел Степанович, который видел своими глазами связанную на волокуше женщину. И на кровати лежала Валентина Петровна, которая сказала, что ничего не помнит.

— Не знаю, — сказала Марина.

— Вот, — сказал Сергей участковому. — Вот она не знает.

Участковый Кравченко сгрыз карандаш почти до половины, пока составлял протокол. Верёвку, которая лежала на полу у порога, он положил в пакет и забрал с собой как вещественное доказательство. Марину попросил на следующий день приехать в райцентр, в отдел, дать объяснение.

Валентину Петровну Сергей увёз сам на своей машине, укутав в плед. В обход больницы, сказал, что своего врача ей найдёт. Когда машины уехали, Ирина вышла на крыльцо и долго стояла, глядя им вслед. Потом вернулась в дом.

Коробка со слоном стояла на столе открытая. Обрывок верёвки с чёрным узлом лежал на месте. Участковый его не заметил. Ирина накрыла его тканью, закрыла крышку и унесла обратно в горницу под иконы.

В райцентр Марина поехала на первом рейсовом автобусе в шесть утра. Обрывок верёвки из коробки со слоном лежал у неё во внутреннем кармане куртки, завёрнутый в ту же белую ткань. Мать отдала его молча, только перекрестила у калитки.

Билет стоил сто двадцать в одну сторону. Марина посчитала: туда и обратно двести сорок, в кошельке четыреста с мелочью. До пенсии бабушки Аграфены неделя. Значит, в городе ничего не покупать, даже пирожок. Она взяла из дома два варёных яйца и кусок хлеба в пакете.

В отделе её продержали четыре часа. Сначала она сидела в коридоре на жёстком стуле рядом с пьяным мужиком, которого привели ночью, и с девушкой, у которой украли телефон. Потом её позвали в кабинет на третьем этаже.

Участкового Кравченко там не было. За столом сидела женщина лет сорока, полная, в вязаной кофте, с короткими крашеными в каштан волосами. На столе перед ней стоял большой зелёный термос.

— Следователь Светлана Бондарь, — сказала она. — Садитесь. Облепиху будете?

— Что?

— Чай облепиховый, сама собирала, сама сушила.

Она отвинтила крышку термоса и налила в неё рыжую горячую жидкость, пахнущую летом.

— Пейте, вы с дороги, и разговор у нас длинный.

Марина взяла крышку двумя руками. Чай был сладкий и кисловатый одновременно и горячий, так что обжигал губы. Она пила и смотрела на следователя поверх крышки.

— Значит, так, — сказала Бондарь, раскрывая папку, — чтобы вы понимали, что происходит. Сергей Гончаров написал заявление. Он заявляет, что его мать, Валентина Петровна Гончарова, была похищена и удерживалась против её воли. Похищение человека — это тяжкая статья Уголовного кодекса. Это тяжёлое преступление, поэтому дело передали нам, а не оставили участковому. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Есть свидетель Павел Степанович Лисовский. Он видел, как вы тащили по лесу волокушу, на которой лежала связанная Гончарова. Есть фельдшер, которая зафиксировала следы верёвки на запястьях. Есть сама верёвка, изъятая у вас в доме. Есть заявление сына, что мать страдает расстройством памяти и не может себя защитить. Вот что у меня есть. Теперь рассказывайте вы с самого начала. Подробно.

Марина рассказала про хворост, про кордон, про столб, про узел, который она развязывала зубами, про то, как привязала Валентину Петровну к волокуше, чтобы та не скатилась на горке, про фельдшера, про ночь, про то, что Валентина Петровна шептала, пока все спали.

Светлана Бондарь слушала, не перебивая, и иногда что-то записывала. Когда Марина дошла до ночного шёпота, она подняла голову.

— Она сказала, что её привязал сын. Она сказала: он взял верёвку из багажника. Он сказал: «Прости, мама». А утром при участковом она сказала, что ушла сама и ничего не помнит.