Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

Голос у неё сорвался. Она замолчала надолго. Марина сидела не шевелясь.

— Он узел завязал, — прошептала Валентина Петровна. — Мой узел. Я его научила маленького. Он у меня в мастерской сидел на полу, на кудели, и я ему показывала: три витка, петлю назад, кончик внутрь. Я говорила: «Серёжа, это Валин узел. Его никто, кроме нас, не знает». Он смеялся. Ему пять лет было.

— Валентина Петровна, — сказала Марина. — А что ты хотела рассказать полиции?

Пожилая женщина открыла глаза, посмотрела на Марину долгим взглядом, и Марина увидела, что та совсем не бредит, что она всё понимает и всё видит.

— Ты дочка Здоровяка, — сказала Валентина Петровна. — Я сразу поняла, ещё у кордона, когда ты на колени встала. Ты на него похожа, глаза у тебя его?

— Да, — сказала Марина.

— В кудели, — прошептала Валентина Петровна. — В кудели всё.

И закрыла глаза. Больше она в ту ночь ничего не сказала, сколько Марина её ни звала. Задышала ровнее, уснула.

А Марина до утра сидела на кухне, смотрела на два узла под лампой и вспоминала. Ей было пятнадцать, когда отец не вернулся с ночной смены. Отец её, Андрей, которого вся деревня звала Здоровяк, работал в канатной артели сторожем и возчиком.

Работа была так себе, платили мало, но отец любил лошадей. А при артели ещё держали двух старых меринов, чтобы возить кудель с полей и готовые бухты к пристани. Отец ходил за ними, как за детьми. Он и жил так, как будто был немного лошадью сам. Большой, громкий, тёплый, пахнущий сеном.

Артель тогда уже доживала последние годы. Когда-то на берегу реки вили верёвки и канаты для всей округи, для барж, для пристаней, для колхозов. Потом колхозы кончились, баржи стали брать стальной трос, а пеньковую верёвку покупали всё меньше и меньше.

Директором артели в тот последний год был Сергей Гончаров, молодой ещё, тридцать четыре года, хваткий, с городскими манерами.

Говорили, что он артель вытянет. Не вытянул. В ту ночь, в конце декабря, за неделю до Нового года, артельный склад загорелся. Горел так, что зарево видели из соседнего села. Склад был деревянный, набитый куделью и бухтами готовой верёвки, и пенька горела как порох. Пока приехали пожарные из райцентра, тушить было уже нечего.

Отца нашли под утро, когда разобрали обгоревшие брёвна. Он лежал у самой задней стены лицом вниз. Руки у него были заведены за спину. Следователь из района приезжал два раза, опросил людей. Директор Гончаров рассказал, что в последние месяцы со склада пропадала пенька, что недостача большая, что он подозревал сторожа, что сторож водил на склад каких-то своих цыган по ночам, что в ту ночь, видно, они что-то не поделили, связали сторожа, а склад подожгли, чтобы скрыть кражу.

Люди в деревне кивали: цыгане, мол, чего от них ждать? Дело приостановили, потому что виновных не нашли. Так это называлось. Виновных не нашли, но все в деревне знали, кто виноват. Цыгане, свои же своего.

После этого жизнь кончилась. Не сразу, а понемногу. Мать уволили с птицефермы через месяц, нашли повод. Марину в школе стали звать Поджигательской. Табор, с которым когда-то кочевала бабушка, давно осел под областным центром, и родня звала к себе. Но мать не поехала.

— Не поеду, пока его имя тут грязное. Здесь он похоронен. Здесь и мы будем, пока не отмоем.

И четырнадцать лет, почти пятнадцать, никто ничего не отмыл. Обрывок верёвки принёс матери через полгода после похорон молодой пожарный Артём из той самой бригады. Он приехал однажды вечером, не заходя в дом, стоял у калитки, мял шапку в руках. Сказал, что это он вытаскивал Здоровяка из-под брёвен, что руки у того были связаны и он перерезал верёвку ножом, чтобы перевернуть тело. Что обрывок с узлом сунул в карман, сам не знает зачем. Что в протоколе про верёвку написали коротко, как будто это неважно, что он полгода не мог спать.