Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

— Это сын мой, — сказала она сквозь пальцы. — Серёжа, сын мой.

Ночью Валентина Петровна почти не спала. Её уложили на Иринину кровать в горнице под два одеяла. И бабушка Аграфена сидела рядом, не отходя, и каждые полчаса трогала ей лоб и пальцы.

Пальцы на обеих руках распухли и налились багровым цветом. На двух появились пузыри. На запястьях, там, где была верёвка, темнели широкие синие полосы, как браслеты.

Марина позвонила фельдшеру. Это было первое, что она сделала, когда Валентина Петровна немного отогрелась. Фельдшерский пункт был в соседнем селе, за пять километров, и фельдшер Надежда приехала на своей старой машине через сорок минут, в пуховике поверх халата, с сумкой, завёрнутой в клеёнку от снега.

У Надежды были серьги в виде маленьких красных вишенок, которые подарила ей внучка, и она носила их, не снимая даже на вызовах.

Среди ночи Надежда осмотрела Валентину Петровну долго и молча, посчитала пульс, посветила фонариком в глаза, измерила давление, послушала сердце, потом долго разглядывала запястье.

— Это что? — спросила она, ни на кого не глядя.

— Верёвка, — сказала Марина. — Я её такой нашла, привязанной к столбу у кордона. Руки назад.

Надежда подняла на неё глаза, потом посмотрела на Валентину Петровну.

— Валентина Петровна, вы меня знаете? Я Надежда из соседнего села. Я вам давление мерила летом. Помните?

— Помню, Надюша.

— Кто вас привязал?

Валентина Петровна отвернулась к стене.

— Никто, — сказала она. — Я сама, сама заблудилась.

— Сама руки себе назад завязала? — спросила Надежда спокойно.

Валентина Петровна ничего не ответила. Надежда вздохнула, достала из сумки толстую тетрадь в клеёнчатой обложке и стала писать. Писала она долго, медленно, крупным почерком.

— Значит так, — сказала она наконец. — Обморожение пальцев обеих рук. На двух пальцах второй степени, остальное полегче. Переохлаждение. Давление высоковато, сердце мне не нравится. Её бы в больницу, в город.

— Сегодня же не поеду, — сказала Валентина Петровна в стену.

— Валентина Петровна, я обязана.

— Не поеду. Он меня там найдёт. Он в больницу первым делом поедет.

— Кто он?

Молчание. Надежда посмотрела на Марину, потом на Ирину, потом на бабушку Аграфену, которая сидела у кровати неподвижно, как деревянная.

— Я вам скажу как есть, — проговорила Надежда, понизив голос. — Я обязана сообщить в полицию. Когда к нам попадает человек со следами насилия, мы сообщаем. Это закон, не моя прихоть. И следы на руках я записала, как есть записала. Полосы на обоих запястьях, ширина, цвет — всё это теперь бумага.

— Сообщай, — сказала Марина. — Сообщай, Надежда, пусть приедут.

Бабушка Аграфена вдруг повернула к ней голову.

— Подумай, внучка, — сказала она тихо. — Подумай хорошенько. Что приедут — не страшно. Страшно, кого они в этом доме найдут. Связанную старушку найдут в доме у цыган и верёвку у цыган на полу. Подумай, кому поверят.

Марина молчала. Она стояла посреди кухни и смотрела на два узла на клеёнке: на чёрный и на серый, и думала, что бабушка права. Четырнадцать лет назад, почти пятнадцать, в этой же деревне уже один раз решили, кому верить. Тогда тоже никто не стал разбираться.

— Пусть едут, — сказала она. — Всё равно мне прятать нечего.

Надежда позвонила. Дежурный в городе записал вызов, сказал, что участковый приедет утром. Ночью по такой дороге никто не поедет. А раз пострадавшая в тепле, под присмотром фельдшера, то срочности нет.

Надежда поставила Валентине Петровне укол от давления, перевязала пальцы, оставила таблетки и мазь, наказала держать руки в тепле и не давать спиртного и уехала, пообещав вернуться утром.

А ночью, когда Ирина задремала на стуле, а Лиза давно спала на печке, Валентина Петровна заговорила тихо, с закрытыми глазами, как говорят в бреду. Марина сидела у её кровати и сначала думала, что та бредит, потом поняла, что нет.

— Он меня к врачу повёз, — шептала Валентина Петровна. — В город. Я ему сказала, что поеду в полицию, что больше не могу. Мне доктор сказал: сердце у меня, недолго мне. Я ему сказала: «Серёжа, я всё расскажу. Я не могу с этим помирать». А он говорит: «Хорошо, мама, хорошо. Только сначала к врачу, завтра свожу», — а сам повернул в лес.

— Кто, Валентина Петровна?