На десятый день позвонил Богдан. Это был первый его звонок с момента ее отъезда. Олеся посмотрела на экран и ответила спокойно:
— Да?
— Олеся… как ты?
Голос у него был усталый.
— Хорошо. Учеба идет нормально.
— Ясно. А дома… дома все не очень.
Она молчала.
— После того как ты перестала давать деньги, мама урезала расходы. Марьяна каждый день скандалила. Потом мама сказала, что Марьяна тоже должна сдавать на продукты, они поругались, и она ушла из дома. Несколько дней не возвращается.
Олеся слушала без прежнего панического желания немедленно спасать всех.
— У отца давление подскочило, положили на обследование. Мама одна не справляется, а я не могу столько отпрашиваться. Олеся, может, ты вернешься раньше? Ты нужна дома.
Эти слова раньше заставили бы ее собирать сумку в тот же день. Она почувствовала бы вину, страх, ответственность. Но сейчас внутри было спокойно.
— Богдан, дому нужна домработница, сиделка и кошелек. Не жена, у которой есть своя работа и своя жизнь.
На линии стало тихо.
— Марьяна взрослая. Если ушла — сама отвечает за это. Отцу нужно лечение — лечите. Маме тяжело — наймите помощницу. Все это решается организацией и деньгами.
— Но…
— Без «но». Три года я тянула на себе больше, чем должна была. И когда меня не стало всего на полмесяца, дом посыпался. Это говорит не о том, какая я незаменимая. Это говорит о том, что вы слишком долго пользовались моей готовностью молчать.
Богдан шумно вдохнул.
— Я был неправ. Слышишь? Я правда понимаю. Возвращайся, пожалуйста. Мы будем жить иначе.
Она услышала в его голосе то, чего раньше почти не слышала: не раздражение, а растерянность. Дом, где все годами было расставлено так, как удобно его матери, вдруг показал хрупкость. Стоило убрать одну молчаливую опору — и оказалось, что взрослые люди не умеют договариваться, распределять расходы, брать на себя труд. Олеся не радовалась этому. Ей не хотелось мстить. Но она больше не собиралась бросаться закрывать пробоины собственным телом.
— Когда я вернусь, поговорим. Сейчас я учусь. До свидания.
Она закончила звонок. Несколько секунд экран еще светился в ее ладони, и Олеся прислушивалась к себе. Ни дрожи, ни приступа вины, ни привычного желания все срочно исправить. Только легкая грусть: почему Богдану понадобилось разрушение привычного быта, чтобы услышать то, что она говорила годами?
Соломия, сидевшая за столом с конспектами, подняла большой палец.
— Вот это правильно. Мягких людей быстро превращают в мебель.
Олеся улыбнулась. Горько, но уже без прежней беспомощности. Да, эту истину она усвоила поздно. Но еще не слишком поздно…
