По дороге на вокзал она позвонила маме.
— Мам, я выехала.
— Будь осторожна. Как приедешь, сразу напиши. Олесенька, ты все хорошо обдумала?
— Да.
— А если они не изменятся?
Олеся смотрела в окно машины на утренние улицы.
— Если Богдан выберет развод, я соглашусь. Если не захочет разводиться и будет готов меняться, я дам шанс. Но если он не захочет ни меняться, ни отпускать меня… я уйду сама.
— Я с тобой, — сказала Евгения Ярославовна. — Что бы ни случилось.
Обучение проходило в другом городе. Олеся поселилась в номере с девушкой из другого филиала — Соломией, открытой, веселой, говорливой. Они быстро нашли общий язык. Программа оказалась плотной: лекции, практические задания, разборы, вечерняя работа в группах. Олеся уставала, но это была другая усталость — честная, светлая. От нее не хотелось плакать в ванной.
Впервые за три года все время принадлежало ей. Не нужно было думать, что скажет свекровь, кто помоет посуду, что останется на ужин. Не нужно было входить в квартиру с тревогой. Она вставала утром, завтракала, шла учиться, возвращалась, повторяла материалы, разговаривала с Соломией, иногда смеялась так легко, будто снова вспоминала собственный голос.
Сначала свобода казалась непривычной. В первый вечер она поймала себя на том, что хочет проверить телефон: не написал ли Богдан, не нужно ли что-то купить, не спросила ли Мирослава Даниловна про деньги. Потом положила телефон экраном вниз и открыла учебные материалы. Никто не рухнул от того, что она недоступна каждую минуту. Мир не остановился. Только внутри, там, где годами жила сжатая тревога, стало немного просторнее…
