— Не перегибай. Родители старшие. Мы должны помогать.
— Помогать — да. Быть банкоматом для людей, которые не считают меня человеком, — нет. У твоей сестры есть зарплата. У твоих родителей есть пенсии. У тебя есть работа. Делите расходы между собой. Я не отказываюсь от семьи из жадности. Я отказываюсь покупать себе место, которого мне все равно не дают.
— Ты стала другой, — выдохнул Богдан. — Раньше ты так не разговаривала.
— Да, стала. Потому что проснулась. Я три года думала, что если буду удобной, терпеливой, хорошей, то вы меня полюбите. Теперь поняла: удобных не любят. Ими пользуются.
Богдан опустился на кровать и сжал голову руками.
— Давай не будем ссориться. Поговорим спокойно.
— Второе, — продолжила Олеся. — В следующем месяце я еду на обучение. В другой город. На полмесяца.
Он резко поднял голову.
— Когда это решилось? Почему я не знаю?
— Мне предложили сегодня. Я завтра подтвержу.
— Полмесяца? А дом?
Олеся посмотрела на него с холодным удивлением.
— Что дом? Без меня он развалится? Там есть твоя мама, отец, сестра, ты. Или в этом доме только я должна думать о еде, уборке и расходах?
Богдан не нашел ответа.
— Я поеду. Это не обсуждается. Если ты не поддерживаешь мою работу и развитие, так и скажи.
Он увидел перед собой не ту женщину, к которой привык. Не молчаливую Олесю, которая сглатывает обиду и спрашивает, чем помочь. Перед ним стояла жена с прямой спиной и твердым голосом. И это его испугало.
— Я не говорю, что против, — пробормотал он. — Просто все внезапно.
— Значит, решено.
Олеся взяла пижаму и направилась в ванную.
— Подожди, — сказал Богдан уже тише. — Давай жить нормально. Я поговорю с мамой. Все будет как раньше, только лучше.
Она остановилась и обернулась.
— Как раньше уже не будет. Раньше я ела холодное, пока вы сидели за горячим столом. Раньше я отдавала деньги, пока вы делали вид, что так и надо. Раньше я молчала. Богдан, это закончилось.
Она закрыла дверь ванной, оставив его одного. И впервые за три года Богдан ощутил не раздражение, а настоящий страх. Что-то привычное, послушное, удобное уходило из его рук, и он не понимал, как это удержать…
Следующая неделя прошла напряженно. Олеся перестала отдавать деньги, как и сказала. Мирослава Даниловна сначала пыталась говорить намеками.
— Олесенька, продукты опять подорожали. Надо бы на хозяйство сдать, ты же знаешь.
Олеся в этот момент сидела за столом с чаем. Теперь она почти каждый день после работы заезжала к маме, ужинала там и возвращалась домой уже сытой. Услышав свекровь, она спокойно ответила:
— Я больше не сдаю. У Марьяны есть зарплата, пусть участвует. У вас со Степаном Кирилловичем пенсии. У Богдана работа. На продукты хватит.
Мирослава Даниловна растерялась.
— Что это за дележка? Мы же семья.
— Если мы семья, почему меня не ждут к ужину? Почему на стол ставят приборы на всех, кроме меня?
Свекровь покраснела и отвернулась.
Марьяна тут же вмешалась:
— Олеся, ты как с мамой разговариваешь? Она и так целый день готовит, устает.
— А ты что делаешь для этого дома? — Олеся повернулась к ней. — Хоть раз дала деньги на продукты? Посуду помыла? Полы протерла? Или умеешь только просить у мамы на одежду?
Марьяна побагровела, глаза ее наполнились слезами. Она вскочила и убежала в комнату, громко хлопнув дверью. Мирослава Даниловна дрожала от злости.
Еще недавно такой хлопок заставил бы Олесю броситься следом, извиняться, сглаживать, объяснять, что она не хотела обидеть. Сейчас она осталась сидеть на месте. Не из жестокости. Просто впервые поняла: чужие слезы не всегда означают, что ты виновата. Иногда это всего лишь сопротивление человека, у которого забирают привычное удобство…
