— Ты совсем распоясалась.
— Я сказала правду. Нельзя, чтобы один человек вкладывался, а остальные считали это нормой. Хотите справедливости — давайте дежурить по дому и делить расходы. Вот тогда будем семьей.
После этого Мирослава Даниловна о деньгах больше не заговаривала. Зато еда в доме быстро стала проще. Реже появлялись рыба и мясо, чаще овощи, каши, творог. Олесю это почти не касалось — она все равно не ела дома. Марьяна несколько раз жаловалась, но мать отрезала:
— Не нравится — купи сама. Заработай и готовь деликатесы.
Марьяна дулась, хлопала дверями, но поделать ничего не могла.
Богдан пытался говорить с Олесей несколько раз. Начинал мягко, потом срывался на раздражение, потом снова отступал. Олеся каждый раз отвечала одинаково:
— Если ты считаешь, что я неправа, мы можем развестись. Но к прежней жизни я не вернусь.
Развода Богдан боялся. Он понимал: Олеся с ее работой и характером не пропадет. А он останется с родителями, сестрой, расходами и привычками, которые раньше держались на ее терпении. Найти другую такую же удобную, работящую и молчаливую жену будет почти невозможно. Поэтому он терпел, но злость в нем собиралась плотным темным комом.
По вечерам он все чаще задерживался в гостиной, будто боялся заходить в спальню и снова видеть чемодан, список дел, спокойное лицо жены. Иногда он начинал фразу: «Может, все-таки…» — и не заканчивал, потому что Олеся поднимала глаза, и в этих глазах больше не было прежней готовности уступить. Она не ругалась без причины, не хлопала дверями, не устраивала сцен. Именно это пугало сильнее всего: ее решение было не вспышкой, а холодным выводом.
Вечером перед отъездом на обучение этот ком прорвался. Олеся складывала вещи в чемодан. Богдан сидел на кровати и смотрел, как она аккуратно убирает блузки, белье, документы.
— Правда на полмесяца? — спросил он.
— Да. Вернусь пятнадцатого.
Он помолчал, потом резко сказал:
— У тебя кто-то есть?
Олеся замерла с рубашкой в руках.
— Что?
— Я спрашиваю, мужчина у тебя появился? Иначе почему ты вдруг так изменилась? Деньги не даешь, дома тебя почти нет, теперь уезжаешь. Давно хотела сбежать?
Олеся смотрела на него и чувствовала уже не боль, а горькое недоумение. Когда она наконец встала за себя, первая мысль мужа была не о том, что он мог ошибиться. Он сразу нашел более удобное объяснение: виновата она.
— Знаешь, что я в тебе больше всего презираю? — медленно спросила она.
Богдан побледнел.
— Ты никогда не смотришь на проблему прямо. Тебе легче обвинить меня, чем признать: твоя семья была со мной несправедлива. Когда мне плохо — ты говоришь терпеть. Когда я протестую — я изменилась. Когда хочу учиться — у меня кто-то появился. Ты хоть раз можешь сказать: «Олеся, мы были неправы»?
— В чем мы неправы? — сорвался Богдан. — Ты жила здесь, ела, тебя никто не выгонял. А тебе все мало!
— Ела? — Олеся коротко рассмеялась, и глаза тут же наполнились слезами. — Сколько раз за три года я ела здесь горячий ужин? Жила — да. Но домом это место для меня было? Нет. Я чувствовала себя квартиранткой, прислугой, кошельком. Только не женой.
— Тогда чего ты хочешь? Развода? — крикнул он. — Давай разведемся!
— Хорошо, — сказала Олеся тихо.
Богдан осекся.
— Что «хорошо»?
— Если ты правда хочешь развода, я согласна. Вернусь с обучения — подадим заявление…
