Месяц спустя мне едва хватало суток на обычные дела. У клиентов подошли сроки налоговой отчётности, документы множились, телефон почти не умолкал. И всё же рабочая суета казалась терпимой по сравнению с тем, что происходило у Коваленко.
Семейная компания получила уведомление о внеплановой проверке. Дело не ограничивалось несколькими вопросами инспектора: предстояло разобраться с возмещением налога на добавленную стоимость за два последних года. Чем ближе подходила ревизия к конкретным документам, тем яснее становилось, насколько плохо вели учёт.
В пятницу я чистила на кухне фрукты и слышала разговор из столовой. Там ужинали Андрей и его отец. Сначала до меня доносились отдельные слова, потом звякнула посуда и голос свёкра стал громче.
— Как ты довёл бухгалтерию до такого состояния? Где первичные документы? Почему в отчётах одно, а в регистрах другое? Чем всё это время занимался твой главный бухгалтер?
— Он скрывал проблемы, отец. Только когда инспекторы потребовали сверку задолженностей, признался, что часть оригиналов потеряна. Теперь пытаемся свести программу с входящими и исходящими счетами. Пока не получается.
Андрей говорил устало. Между фразами возникали паузы, в которых слышалось больше тревоги, чем в самих словах.
— Если на следующей неделе мы не дадим объяснений, дело может закончиться огромными доначислениями и штрафом. Под угрозой и банковские счета.
— Тогда привлекай людей со стороны! Пусть стоят сколько угодно. Найди аудиторов, консультантов — тех, кто умеет решать такие вопросы.
— Я уже обращался в три крупнейшие фирмы города. Все посмотрели документы и отказались. За несколько дней никто не берётся распутать этот завал и отвечать за результат.
Стул отодвинулся. Свёкор закашлялся, долго не мог остановиться, а потом ушёл наверх. Когда я внесла фрукты, Андрей сидел, вцепившись пальцами в волосы. Галстук съехал набок, воротник был расстёгнут. Он даже не пытался принять привычный невозмутимый вид. Он отвечал за компанию и теперь не мог отмахнуться от её бед ни резким словом, ни положением в семье.
Несколько ночей подряд из кабинета до утра доносились звуки принтера. Андрей спускался за кофе, возвращался к бумагам, снова спускался. Под глазами легли тени. Иногда я видела его у кухонного стола с чашкой, и трудно было узнать человека, который в первую ночь так уверенно объяснял, что не нуждается во мне.
Я понимала масштаб бедствия. Шесть лет в консалтинге, десятки проверок, чужие запущенные базы — мне приходилось разбирать подобное. Пропавшая первичка сама по себе создавала серьёзную проблему, а вместе с ошибками в программе и попытками бухгалтера их скрыть превращалась в цепь, где одно расхождение тянуло следующее. Сейчас нельзя было просто исправить несколько цифр. Нужно было понять, откуда взялась каждая из них, и суметь объяснить это проверяющим.
Однажды вечером Андрей вошёл на кухню со скомканными листами в руке. Швырнул их в ведро, налил воду и выпил сразу весь стакан. Я перестала протирать стол. Несколько секунд мы молчали, занятые каждый своим: он — бессилием перед очередной неудачей, я — вопросом, который уже не получалось отодвигать.
Наш уговор позволял мне не вмешиваться. Меня здесь не просили быть опорой, мне настойчиво объясняли, что я чужая. Можно было вернуться к своим клиентам и оставить Андрею его отдельную жизнь вместе со всеми неприятностями. Вспоминать при этом, как легко эта семья отказалась от папы, было особенно горько.
Но в компании прошла отцовская молодость. Свёкор строил её годами. Если она развалится, а архивы окажутся опечатаны, я могу лишиться доступа к тому, что ещё способна найти. И, помимо собственного расследования, оставалось простое чувство: видеть беду, знать, что можешь помочь, и отвернуться я не умела. Я сняла фартук и пошла наверх…
