Судебный процесс начался через три месяца. Зал был переполнен: журналисты стояли у стен, потерпевшие заняли скамьи, люди шептались и сразу умолкали, когда сотрудник суда просил тишины. Савченко сидел за стеклом уже без формы, в сером свитере. Он заметно постарел, будто эти месяцы стёрли с него кожу прежней наглости. Рядом с ним был Дорошенко, который опускал лицо и прятался от камер.
Когда в зал вошёл отец Кирилл, шум стих сам собой. Он был в полном священническом облачении, но шёл походкой, которой когда-то проходил строевые смотры. Его присутствие не давило и не пугало; оно просто вытесняло из воздуха тот мутный страх, к которому люди успели привыкнуть.
— Свидетель Гордиенко, пройдите к трибуне, — сказал судья.
Показания длились четыре часа. Отец Кирилл не пропустил ни одного значимого движения на трассе, ни одной угрозы, ни одной реплики, которая могла объяснить намерение. Он говорил спокойно, без мести, иногда останавливался, чтобы судья уточнил формулировку, и снова возвращался к фактам. Каждое предложение ложилось в дело тяжёлым камнем.
Он говорил не только о себе. Он показывал систему страха: как люди переставали жаловаться, потому что жалобы исчезали; как форма из знака защиты становилась инструментом побора; как власть без совести требует от слабого не уважения, а покорности. В его словах не было красивой злости. Была сухая точность человека, который знал: если смешать эмоцию с фактом, виновные снова спрячутся в тумане…
