— Стоять, — голос отца Кирилла прозвучал сухо, как щелчок затвора.
Тени замерли. Один из непрошеных гостей дёрнул рукой, и в темноте блеснул нож. Но Гордиенко двинулся быстрее, чем от него можно было ожидать. Возраст и ряса не стёрли памяти тела. Короткий удар по предплечью — нож звякнул о плитку. Второй успел поднять канистру, но священник перехватил запястье, резко развернул нападавшего и ударил его плечом в кирпичную стену.
— За храм спрашивают иначе, — сказал он, прижимая обоих к земле.
К его удивлению, это были не опытные бандиты, а двое молодых парней в спортивных костюмах. Они тяжело дышали, дрожали и смотрели на него с таким страхом, будто перед ними стоял не священник, а приговор.
— Нам заплатили! — завыл один. — Сказали только напугать, чуть подпалить, чтобы вы уехали. Мы не знали, что вы… такой.
— Кто заплатил?
Гордиенко прижал колено к спине второго.
— Говори. Или я на несколько минут забуду, что на мне ряса.
— Человек от Дорошенко. Их юрист. Он остался на свободе. Не бейте, пожалуйста.
Через десять минут к храму подъехал Остап с людьми. Они дежурили неподалёку по просьбе генерала. Нападавших посадили в машину, канистры забрали как вещественные доказательства.
— Командир, вы целы? — Остап тревожно оглядел его. — Опять сами в рукопашную? Мы же оставляли тревожную кнопку.
— Они пришли жечь храм, Остап. Ждать было нельзя.
Утром посёлок говорил только о ночном нападении. Те, кто хотел запугать священника, добились противоположного. Люди увидели: он не прячется, не уезжает, не просит замести всё ради тишины. Он защищал место, где крестил их детей, отпевал стариков, слушал исповеди и собственными руками чинил старую ограду.
К вечеру у ворот выстроилась очередь. Люди приходили со своими историями. У одного Дорошенко отжал землю. У другого Савченко требовал деньги за проезд машины с больным. Третий годами платил за право торговать на рынке. Пожилая женщина принесла измятые квитанции, фермер — блокнот с датами остановок, водитель — запись с регистратора.
Кто-то молчал годами от страха. Кто-то подписывал бумаги не читая, лишь бы отстали. Кто-то отдавал последние сбережения, чтобы не трогали семью. У каждого был свой стыд, своя обида, своя усталость от беспомощности. Люди говорили тихо, часто оглядываясь на дорогу, будто и теперь ждали служебную машину из-за поворота. Но чем длиннее становилась очередь, тем прямее становились спины. Страх, произнесённый вслух, уже не казался личным приговором.
Отец Кирилл стоял на крыльце с тетрадью и записывал всё: имена, даты, суммы, номера машин, фамилии свидетелей. Он не торопил, не перебивал, иногда только наливал воды тем, у кого дрожал голос. Слова выходили трудно, но вместе с ними наружу выходил страх, который слишком долго жил под языком.
Теперь дело уже не ограничивалось взяткой на дороге. Начинался конец группировки, которая годами душила весь район, и каждый новый голос делал этот конец ближе…
